— То есть ты сам утверждаешь, что мы не похожи.

— Мы братья! Мы похожи.

— Оба варианта верны быть не могут.

Кёрз ухмыльнулся:

— А почему нет? У Отца бывали. Мы… мы оба полны ярости. Ты знаешь, что такое ярость. Я чувствую на тебе ее запах, она прилипчива, как вонь недельного трупа.

— Мы — прометейские создания. У всех нас буйный нрав. Меня это не тревожит, — ответил Сангвиний.

— Это не так. Ты думаешь, что умеешь держать свой гнев под контролем, потому что один раз столкнулся с ним, стал бороться и победил. Может, ты прав, брат. Может, ты действительно подчинил монстра, который сидит во всех нас. Жиллиман с ним никогда толком не сталкивался. Его дорогая старушка Ойтен всегда была рядом и держала за ручку, когда он боялся. Он прятал страсть под пластом льда и расчетов, пока мамочка гладила его по голове. Хоть кто-нибудь позаботился о Ночном Призраке, когда он дрожал в темноте? Меня вышвырнули одного в темный ад. — Его голос звенел от эмоций. — Я испытывал нужду, которая тебя бы уничтожила. Я видел, как сильные истязают слабых. Насилуют, калечат, пожирают. И я бился, бился в ярости, я пытался, Сангвиний. — Он протянул к нему руку. — Я так пытался все это исправить. — Рука сжалась в кулак. — Пока не осознал, что сражаюсь против истинного порядка вещей во вселенной. Поняв, что не могу победить страдание, я также понял, что меня создали, чтобы я довел его до совершенства. Мы рождаемся, страдаем и умираем. Мы не можем это изменить и не можем выбирать, какими нам быть. Все было определено с самого начала, давным-давно. Как ты не понимаешь эту простую истину?

В сознании Сангвиния всплыло изображение, давно знакомое. Его труп на полу, лицо Хоруса, ухмыляющееся и раздутое от немыслимого зла. Конрад одобряюще закивал, словно тоже это увидел.

— Мы живем во вселенной, где наши мысли и страхи порождают существ, которые жаждут нас поглотить. Эти существа, эти нерожденные, кажутся сильнее нас, но это не так. Без нас они ничто. А без них мы — пустые сосуды из глины, спешащие вновь обратиться в прах. Мы две стороны одной монеты, но пытаемся друг друга уничтожить. Во всем этом нет никакого смысла, неужели ты не понимаешь, Сангвиний? — В голосе Кёрза зазвучала мольба, паническое желание убедить. — Но Отец хуже всех. Он поддался пороку надежды, Ангел. Он понимает все лучше нас, Он все знал, но солгал, чтобы уберечься. Варп, заключенные в нем силы… Не доверив нам это знание, Он показал, что слаб! Я столько видел. Боги есть, и они голодны. Их нельзя победить! Есть лишь страдание, и даже смерть не освободит от него.

Ночной Призрак говорил быстро, путаясь в словах от отчаяния, брызжа кислотной слюной, которая прожигала пятна на плитах пола.

— Надежда — это повязка, которой нам закрывают глаза. Сорви ее — и увидишь то, что вижу я. Брат! — шепотом воскликнул он. — Я знаю, что за видение тебя преследует. Ты падешь от руки Хоруса. Я знаю! Я знаю это так же точно, как то, что умру по приказу нашего отца, что такова кульминация Его плана. — Он нахмурился. — Возможно, нам не быть друзьями. Ценность семьи преувеличена.

— Тебе меня не обмануть.

— Я тебя не обманываю! — закричал Кёрз. — Выслушай меня, напыщенный индюк! Ты, из всех них только ты способен понять…

Сангвиний перебил его:

— Ты явился сюда с какой-то целью, Кёрз, так что это за цель? Твои сыновья атакуют Фарос. Ты…

— Мои сыновья? — тут же переспросил Кёрз. Его настроение сменялось мгновенно, разум был как слабая свеча, в любой момент готовая погаснуть. Вот и сейчас в нем что-то перестроилось, и он вдруг стал задумчивым, а недавние речи были забыты. — Правда? — Он постучал обломанным ногтем по подбородку. — Как интересно.

— Ты изображаешь неведение. Раз требуешь честности, то сам говори правду.

— Мое неведение искренне. Я действительно понятия не имею, что они делают. Я бросил их в Трамасе и думал, что они все погибли. Во всяком случае, рассчитывал на это. — Он хихикнул про себя. — Но я впечатлен. Они начали собственную войну! Умные ребята, я думал, что они окончательно спятили. Да. Убийцы и маньяки от первого до последнего, ненавижу их. Но, может быть, от них еще будет польза. Это меняет дело. Если я не могу их контролировать, а они не умирают, имеет смысл снова начать их направлять.

— Грехи твоих сыновей — это грехи их отца.

— Как метко сказано. А сами мы воплощаем грехи нашего. Твои дети, конечно, совсем не такие, как мои, — они такие благородные, такие отважные, такие красивые! — Он обхватил лицо руками. — А они знают о твоем подарке? Только не делай такое тупое лицо. Я знаю о жажде, которую ты скрываешь. Я в варпе и не такое видел. Один из приятелей Отца пытался убить меня с помощью демона. У него не получилось, но демон унес меня в эмпиреи. Мне там такие картины открылись…

— Ничто не может выжить в варпе.

— К счастью, я не ничто и выжил. Выжил и теперь знаю все. Я знаю, каким будет финал. — На его лице возникло лукавое выражение. — И я знаю, чего на самом деле хотел Отец. Значения это, конечно, не имеет: Галактика все равно будет гореть вечно. Нас ждет такое, что жалкий бунт Хоруса еще покажется игрой.

— Ты лжешь.

Кёрз замотал головой:

— Я лгу довольно часто, не спорю. Мне очень жаль, такой уж у меня недостаток. Но сейчас я говорю правду. Просто, видишь ли, у меня сейчас нет причин лгать.

У двери раздался шум, после чего ее попытались толкнуть. Снаружи послышались приглушенные крики.

— Ага, как я и предвидел, явились блистательные сыны Ангела. — Кёрз поднял Азкаэллона. В худом теле скрывалась поразительная сила, и он держал Кровавого Ангела легко, как куклу. — Время заканчивать беседу и уходить. Перейду к делу. Скажи, брат… Я видел тебя на Сигнусе, я видел, что там произошло. Я слышал вой нерожденных, когда ты изгонял их обратно в варп.

— Это было до того, как ты здесь оказался.