И усеяли мы берег трупами герульскими. Потеху продлевая, сразились еще готы с вандалами. И многие пали. И взяли мы свои корабли и подожгли их. Дабы все знали — герои пришли. И столь велики были корабли эти, что весь мир озарило пламя от их пожара. И виден был мир от края до края. И увидели мы, что стоим в устье большой реки. Тогда пошли мы по этой реке, готы по одному берегу, а вандалы по другому. Гепиды же думать остались. Они еще не поняли, куда приплыли.

Шли готы. Шли вандалы. Пять поколений сменилось. Славный то был поход, ибо битвы каждый день вскипали.

Долго шли племена по берегам этой реки. И не потому, что река большая была, а потому, что то и дело садились на землю, строили избы, получали урожаи, а потом дальше шли. И еще было другое занятие: соседние племена завоевывали. Как завидят какое-нибудь племя, так и завоевывают. А после вновь эти племена на свободу отпускали, потому что захватывали их больше потехи ради.

Так и шли могучие племена, зима сменяла зиму и веселью не было конца.

И вот река разделилась на два рукава. И пошли вандалы по одному рукаву, а готы по другому. И разделились готы с вандалами и отныне их пути пролегали врозь, хоть и рядом.

После же произшел раздор великий между Амалунгами и Балтингами. И разделились Амалунги и Балтинги и разошлись в разные стороны.

С той поры каждое новое поколение рождалось слабее предыдущего. И мир начал стареть, ибо все реже вспоминали готы о тех клятвах, которые взяли с богов на богатырском пиру в Асгарде перед выходом из Скандзы. А асы, понятное дело, с советами не лезли и помощи не предлагали, коли к ним не обращались. Оттого и мельчали люди, что забывать своих богов стали.

С той же поры, как начали иные готы от богов отеческих отворачиваться и к ромейскому богу поворачиваться, и вовсе в упадок стал приходить мир.

И у вандалов то же самое случилось. Их река тоже на рукава и ручьи делиться стала, и разошлись Асдинги в одну сторону, а Силинги в другую. И если случались с тех пор между ними стычки и битвы, то не от избытка богатырства, а по скудости или из зависти.

Что до гепидов, то никому не ведомо, что там у них происходило, ибо они сзади шли. Но понятно, что хорошего у них ничего не происходило. Только что тугодумие их умножилось стократно, хотя священная ярость, дар богов, оставалась при них. Впрочем, она и при готах оставалась, хотя и уменьшилась по сравнению с прежними временами. И у вандалов она была тоже.

С каждым годом все больше дробились племена, силу свою теряя. И садились на землю. И многие забывали, кто они и откуда вышли.

Однако же мы, кто в нашем селе живет, — мы не забыли, кто мы и откуда. Мы — Амалунги, хотя до других Амалунгов нужно ехать на коне несколько зим и то вряд ли доедем.

Еще мы называем себя «остроготами», что означает «светозарные готы». Ибо нестерпимо для врагов сверкает доблесть наша.

Те же, что за вождем Балтом пошли, именовали себя также «вези», что означает «мудрые». И мудрость эта их к югу от нас завела и там на землю опустила, дабы рыхлили ее и умножали ее богатства.

Так говорит дедушка Рагнарис.

Четыре зимы тому назад брат мой Гизульф ушел из дому. Ушел он затемно, не сказавшись, и не было его два дня. Искали Гизульфа дядя Агигульф и отец наш Тарасмунд. Дедушка Рагнарис ворчал, что незачем, мол, искать огольца — пропадет, туда ему и дорога. Ничего, значит, оголец не стоил, если пропал. Я радовался тому, что Гизульфа нет, потому что Гизульф тогда меня обижал и мне хотелось, чтобы он навсегда пропал. И потому я вторил дедушке: пропадет, мол, туда и дорога. Но дедушка Рагнарис почему-то сразу перестал так говорить и отвесил мне затрещину.

К вечеру второго дня Гизульфа привел домой жрец, тот, что в лесном капище при богах живет. В том, где мужская изба, которой дед Гизульфу грозит и отцу нашему пеняет.

Когда жрец Гизульфа за руку привел, Гизульф был красный от слез, а одно ухо у него распухло — жрец вывернул, пока вел. Боязно было Гизульфу домой идти, потому что расправа жреца — сущая ласка, если подумать о том, что с ним за самочинную отлучку дедушка Рагнарис и отец сделают.

Дедушка Рагнарис как Гизульфа увидел, так бороду встопорщил и руки начал потирать, предвкушая, как Гизульфа вздует. Гизульф сразу заревел во весь голос. Я тоже заревел — жалел, что Гизульф нашелся. На меня глядя, Сванхильда ту же песню завела, хотя была старше нас с Гизульфом. Больно уж грозен дедушка.

Жрец из лесного капища был телом могуч, бородой обилен. Лесом от него пахло. Волосы у жреца были длинные-предлинные, длиннее, чем у нашей матери Гизелы.

Я очень боялся жреца.

Дед жреца в дом позвал, медовухой угостил, долгую беседу с ним завел — об отческом богопочитании, о видах на урожай. Я плохо помню, о чем и как они говорили, потому что жреца боялся и еще боялся того, что сделают с моим братом Гизульфом. Потому что, если деда послушать, то расправа готовилась нешуточная.

Я раздумывал: будут ли Гизульфа в жертву богам приносить? И если будут, то можно ли будет посмотреть? Или же конями его разметают? Дед многие кары Гизульфу сулил, покуда Гизульфа дома не было.