Тут дядя Агигульф омрачился — не любил он про ту посевную вспоминать.

Сказал: как бы то ни было, а гепидов весть обеспокоила. Не всякий день капище разоряют и жрецов убивают. Да и без того чувствовали гепиды, что беда идет.

Собрали тинг. Гепиды народ основательный: уж если взялись что-то делать, так делать будут с толком. И решили гепиды на том тинге, что самое лучшее будет — всю округу прочесать. Особенно же охотничьи заимки, где чужаки укрываться могут.

Но для такого дела очень много воинов нужно. Гепиды между собой судили и рядили и решение приняли с наибольшей быстротой, на какую только гепиды способны, то есть, на второй день, когда все уже охрипли от степенных речей: собрать всех воинов, и из этого гепидского села, от других сел ближних гепидов, и от дальних гепидов, где сейчас сильный вождь сидит по имени Оган.

А ежели не даст воинов Оган-Солевар — а Оган наверняка не даст, Огану воины нужны с Лиутаром-вандалом воевать — тогда обидеться, отпасть и под Теодобада-гота идти: пусть Теодобад людей дает. Благо посланцы готские от Теодобада — вот они и не надо время тратить и посылать к готам своих вестников.

Тут дядя Агигульф добавил с завистью, что гепидам-то проще, ибо нет у них вражды между селами, как у нас. Дедушка же Рагнарис поглядел на него презрительно, как на вошь, какую доводится в сединах отловить. Спросил, хватило ли ума у них с Валамиром смолчать и не рассказывать гепидам про вражду нашу? Дядя Агигульф сказал, что гепиды и так про эту вражду знают.

Такой наказ посланцам теодобадовым дали гепиды: передать как есть все, что на тинге решено было. И еще сказали гепиды: с Оганом ли Солеваром мы останемся, под Теодобада ли пойдем — того пока не знаем. Пусть Теодобад не взыщет. А от приглашения в золотой бург мы не отказываемся. Вот урожай соберем и по первым холодам в золотой бург двинемся. С волами пойдем.

После тинга они с Валамиром сразу из села гепидского уехали; всего же прожили у гепидов одну седмицу.

Тут отец наш Тарасмунд спросил дядю Агигульфа, не слыхал ли он там, у гепидов, что-нибудь о Гупте-святом. Ибо весть пришла, что к ближним гепидам Гупта отправился, весть о Добром Сыне понес.

Дядя Агигульф, смутившись заметно, сказал, что да, слыхал о таком. Будто к тем гепидам отправился Гупта, где вождем Оган-Солевар сидит, то есть, к дальним гепидам в бург. Оган тот богам отцовским поклоняется, а Бога Единого к себе в бург не пускает. И потому предал Гупту лютой смерти Оган. Так у ближних гепидов говорили.

Еще сказывали, что так вышло между Оганом-Солеваром и Гуптой. Когда Гупта в бург пришел, весть о Добром Сыне принес, у Огана как раз жена умерла. Умерла, не оставив детей. Была она из крепкого рода и принесла Огану немалое богатство. Теперь же, поскольку детей она по себе не оставила, все эти богатства от Огана должны к братьям жены отойти, ибо таков закон.

Очень Огану-Солевару не хотелось богатства эти терять. Жаден Оган хуже Афары. Вот и просил он Гупту, чтобы воскресил тот жену его. И обещал Гупте принять веру его, если тот такое чудо совершит.

Но не смог Гупта воскресить жену оганову. Два дня бился, от трупа уже смердеть начало. И отступился тогда Гупта.

А братья жены огановой злорадствовали и обидное Огану говорили.

И предал тогда Оган Гупту смерти.

Так в селе гепидском говорили, где дядя Агигульф с Валамиром гостевали. И он, дядя Агигульф, с Оганом в поступке его согласен.

А еще он, дядя Агигульф, иную думку имеет. Гупта даром что блаженный, а готом был. И очень Огану не понравилось, что гот по его солеварням бродит. За соглядатая он Гупту принял. Боялся Оган, что сперва от готов блаженный да кроткий придет, а дорожку проторит вовсе не блаженным — свирепым да ухватистым. Небось, теодобадов человек этот Гупта — так Оган, небось, рассуждал сам с собою.

Таков был рассказ дяди Агигульфа.

Мой брат Гизульф хвастает, что на следующий год дядя Агигульф возьмет его к Теодобаду в бург. А потом его посвятят в воины. Но я говорю Гизульфу, что ему все равно придется рано жениться, как нашему отцу Тарасмунду. Гизульф — старший: ему придется продолжать наш род, а мне — ходить в походы. Как дяде Агигульфу. Гизульф злится, когда я ему это объясняю.

Гизульф говорит, что все равно он уже мужчина и может ходить в походы. И что его, а не меня дядя Агигульф возьмет осенью в бург; и они пойдут с дядей Агигульфом и с Теодобадом в поход.

У Гизульфа нет своего меча. Меч очень дорог. Гизульф надеется получить чужаков кривой меч.

Я спрашивал моего брата Гизульфа, кто научит его обращаться с кривым мечом. Может быть, Ульф бы и научил, но Ульф у вандалов. У отца моего Тарасмунда меч прямой и у дяди Агигульфа меч прямой. Гизульф говорит, если не дядя Агигульф, так у Теодобада в дружине кто-нибудь научит. Нашего дядю Ульфа научил ведь кто-то. Нет такого оружия, которым не владел бы дядя Ульф.

Когда Одвульф утратил тот кривой меч, больше всех мой брат Гизульф опечалился. Он с нетерпением ждал дядю Агигульфа. Надеялся, что дядя Агигульф-то добудет назад тот кривой меч. И почти наверняка ему, Гизульфу, подарит.

Дядя Агигульф и вправду, как наутро проснулся, так сразу про меч вспомнил и спросил: где, мол, тот кривой меч, что с чужака взяли? Дедушка Рагнарис даже и говорить ничего не стал. Велел прямо к Одвульфу дурковатому идти и с Одвульфом про меч тот разговаривать. Мол устал, он, Рагнарис, от глупости нашей. Не в его годы такое претерпевать. Сами, мол, между собой и разбирайтесь. Негоже старому кобелю вмешиваться, когда молодые кобелята лаются.