Прошло около года после того, как я последний раз видел Сергеева. Однажды я, находясь в следственном изоляторе, услышал эту фамилию от одного из оперативников изолятора.

— Толик, а разве он еще сидит у вас? Я думал, что его давно этапировали в другой изолятор, где приводят приговор исполнение.

— Нет, Виктор Николаевич, он до сих пор содержится в нашем изоляторе. Хотите на него посмотреть?

— Хочу, — коротко ответил я ему. — Я его хорошо знаю и мне очень интересно посмотреть на него после вынесения ему смертного приговора. Скажи, а это возможно?

— Это раньше он числился сначала за прокуратурой, а затем за судом, и нам категорически запрещали общаться с ним. Сейчас, после суда, этот запрет снят. Так что, если хотите, я вас сейчас отведу к нему. Единственное условие — тридцать минут и не более. Мне неприятности не нужны.

Мы прошли в соседний корпус и оказались в длинном узком коридоре. Свернув налево, мы уперлись в металлическую дверь. Анатолий открыл дверь и я вошел в небольшую камеру, где размещались четыре койки. На одной из них сидел мужчина с небольшой бородкой на бледном лице. Заметив меня, он улыбнулся мне, как старому знакомому и встал с койки.

— Осужденный по статье 102 УК СССР Сергеев Алесей Васильевич…

Оперативник не дал ему закончить доклад, махнув рукой. Я присел за стол и посмотрел на стоявшего передо мной Сергеева.

— Присаживайся, Сергеев. Узнал, что ты еще здесь, и не мог не зайти, не поговорить с тобой о жизни.

Он ухмыльнулся и сел напротив меня. Я достал из кармана пиджака сигареты, спички и положил на стол.

— Можно сигарету? — попросил он.

— Бери, закуривай, — ответил я ему.

Стоявший в дверях оперативник вопросительно посмотрел на меня.

— Толя, оставь нас. Не бойся, здесь ничего не произойдет.

— Только тридцать минут и ни минутой больше, — он вышел из камеры.

Когда за ним захлопнулась дверь, я повернулся к Сергееву и задал ему первый вопрос:

— Скажи, Сергеев, почему ты решил сам себя уничтожить? Ведь если бы ты не рассказал об убийстве Лиды своему соседу, то об этом, наверное, никто и никогда не узнал бы.

Он снова усмехнулся и, погладив свою небольшую бороду взглянул, на меня.

— Виктор Николаевич, ты первый сотрудник милиции, который задал мне этот вопрос. Ты знаешь, меня всю жизнь унижали и оскорбляли. Я всегда был изгоем как на воле, так и на зоне. Мне всегда хотелось отомстить людям за это унижение, показать им, что я не только выше их, а скорей всего и Бог для многих из них.

Он затянулся и, выпустив струю дыма в потолок, продолжил:

— Почему женщины, а не мужчины, спросите вы меня. Могу сказать только одно — я вообще ненавидел женщин. Почему, сам не знаю. А во-вторых, женщины намного слабей мужчин. Если мужчина в момент опасности может мобилизоваться и оказать отчаянное сопротивление, то женщина этого сделать не может. Она защищается в основном эмоционально, за счет слов и слез. Мне нравилось читать в их глазах обреченность. Они, словно коровы, молча шли под нож. Вы знаете, что коровы перед убоем всегда плачут? Женщины тоже.

Он докурил сигарету, и рука его вновь потянулась к пачке. Он достал сигарету своими темными скрюченными пальцами, размял и сунул себе в рот. Прикурив, он глубоко затянулся и закрыл глаза. Так он просидел около минуты.

— Мне всегда хотелось прославиться. Я читал книги и завидовал Чапаеву, Буденному, Чкалову и другим героям. Я жалел, что родился в такое время, когда ничем не могу прославиться. Но вот однажды, находясь в следственном изоляторе, я прочитал детскую книгу о Робинзоне, которая перевернула все мое сознание. Вы помните тот момент, когда дикари готовили свой обед из пленных? Вот тогда у меня родилась мысль — есть людей. Я слышал, что многие в блокадном Ленинграде спаслись лишь потому, что ели людей.

Он снова сделал паузу и, выпустив дым, усмехнулся.

— Тяжело было убивать первую бабу. Я ее знал по воле. Она училась в параллельном со мной классе. Я знал, что у нее двое детей, но я смог себя пересилить. Скажи, что я прав, что герой должен быть выше среднего человека? Когда я попробовал человеческую печень, я понял, что человеческое мясо практически ничем не отличается от мяса животных. Особо мне нравились женские груди.

— Прекрати, Сергеев. Ты же знаешь, что все это мне неприятно.

— Тогда слушайте. Сначала все эти убийства были словно игра с вами, то есть с милицией. Мне нравилось чувствовать свою значимость, и главное, свою неуязвимость. Потом это чувство притупилось. Мне хотелось славы, но она ко мне почему-то не приходила. Раньше я в основном убивал приезжих женщин, а также бродяг, то есть тех, кого не станут искать. Потом я стал убивать женщин из Казани. Я все время ждал, когда за мной придут, но вы не приходили.

Однажды ко мне на улице подошел наш участковый. Я на миг испугался, так как посчитал, что он вычислил меня. Но я тогда ошибся. Про меня по-прежнему никто не знал.