Чуть вздохнуло в ответ на прикосновение бархатное полотно ресниц, и рассудок евнуха помутился абсолютно. Войди кто-нибудь в этот миг — он не смог бы остановиться, коброй шипел бы на стражей, рискнувших подступиться к нему и к его добыче… Потому что здесь и сейчас далекая недоступная звезда, обжигающее пламя, — Амани принадлежал ему! Весь, полностью, и что с того, что господский наложник в забытьи, что не отзовется на ласки с таким же вожделением — о нет, все это было неважно по сравнению с тем, где и как руки слуги дотрагивались до распростертого перед ним обнаженного тела!

Алишер распахнул на себе одежду, опускаясь рядом, чтобы соприкасаться с юношей всей кожей, потирался о него, ладони бесцеремонно бродили, где им вздумается, избегая лишь бинтов на груди. Он пил губами терпкое вино по имени Амани, и до исступления хотелось намотать на кулак буйные кудри, рвануть, заставить открыться черные очи: чтобы увидел, узнал, кто сейчас с ним, и может взять, как раньше брал только грозный господин…

Взять! — понимание обожгло Алишера. Гордец Амани в его власти и ничего не сможет сделать, даже если придет в себя, он слаб и беспомощен, а жалоб его уже никто не станет слушать… Осколки звезды по-прежнему сверкали ярко, туманя разум жаждой обладания.

Алишер сел, раздвинув стройные ноги, и нащупывая вход в восхитительно волнующее тело. Юноша был чист, но евнух все равно провел салфеткой в промежности и меж ягодиц, другой рукой сжимая расслабленный член наложника и перекатывая яички. Пальцы надавили на упругое мускульное колечко, вдвигаясь внутрь, и проникновение отозвалось дрожью Амани. Алишер улыбнулся довольно и принялся ласкать себя, готовя к часу наивысшего его торжества.

Увы, хотя ничто не мешало ему насладиться плотью, наконец доступной и невыносимо соблазнительной даже в нынешнем плачевном состоянии, как видно сама оскорбленная природа вмешалась в происходящее. Эрекция, и без того слабая, пропала совсем, когда пытаясь войти в тугое отверстие, евнух случайно коснулся того, что было оставлено ему торговцами рабами в насмешку над изуродованной сущностью. Рубец ныл, разрываясь от желания в несуществующем, давно отторгнутой кривым ножом необходимой части мужского естества, но того что осталось было отчаянно мало, и привядший отросток никак не мог проникнуть вожделенную жаркую глубину.

Взмокший от пота, с пунцовыми пятнами гнева и злыми слезами в глазах, Алишер упрямо терзал себя и наложника, добиваясь нужного ему результата, и не обращая внимания на содрогания тела под ним, но странный звук все же немного привел его в себя. Евнух поднял голову, взглянув на раненного, и немыслимое унижение захлестнуло его без остатка — Аман смеялся.

Смех оборвал хрип, перешедший в мучительный кашель, так что на губах выступила кровь, но жгучие очи сверкнули знакомым огнем:

— Аллах, благодарю тебя за то, что даже мои кости ты не отдашь этой собаке! — проговорил юноша, отдышавшись.

Сознание помутилось, руки сами потянулись к горлу проклятого наваждения, остановившись лишь потому, что смерть для опального любимца была бы слишком большой роскошью.

— Зато плеть Мансура сгонит лишнее мясо, и проклятый колдун пустит их на золу!!! — прошипел Алишер. Резко вскочив, он почти выбежал из пристройки, кое-как запахнувшись.

Но имя нового хозяина не тронуло Амани. Он не ждал, что его суровый господин изменит свое решение — такого не случалось никогда, и даже в единственной милости, о которой он просил, думая, что умирает, было отказано. Какое значение имеет все остальное…

Что значит ночь? Кто назовет верный ответ… Кто сможет угадать!

Она — вечное таинство. Таинство природы — угасание последнего прощального луча дарующего жизнь светила и предчувствие его возрождения на рассвете… Таинство первых капель росы, шелеста гальки в волне прибоя, метнувшейся в броске тени среди листвы, огней на углях ресниц над шитым бисером шелком…

Она — время для страсти! Время, когда тела и души сливаются воедино в танце желания: краткий миг единения на грани бездны… Время торжества, время падения.

Время, в котором сливается все! Время свершений, когда часы мироздания сходятся в единении извечных начал, порождая безумие красоты…

Ночь — это падение в совершенство! То, чего ты не видишь, но знаешь… Угадывая — ошибаешься, видя — не постигаешь. Бесконечность.

Ночь — это истина. Ночь — это одиночество. Блуждание неприкаянной души по одному и тому же кругу… Ночь — это безысходность. Ночь — это боль…

Это было как ведро льда, а вернее соли на открытые раны, как пощечина — Амани понял, что сходит с ума, по-прежнему ожидая того, что уже невозможно и никогда не случится. Выздоровление его не было ни легким, ни быстрым, но за бесконечно растянувшиеся дни господин так и не вспомнил о своей павшей звезде, бриллианте, который вопреки своей природе разбился под его рукой.

Не пощадил… Легко ли жить, зная, что и жизнь твоя, и смерть — стоят дешевле ошейника, охватившего горло, и забываются быстрее, чем пролетевшая мошка? Жить вообще нелегко.

Лишь один раз забытый наложник позволил себе не слыханное — воспользовавшись отсутствием нерадивого стража, он дерзнул оставить свою тюрьму, проскользнуть неслышимой тенью, призраком лунного блика, чтобы взглянуть на того, кто был кровью его и дыханием, сердцем, пылавшем в его груди, где теперь остался лишь шрам.