Шрифт:
– Не говори глупостей. Конечно, рад. Просто от недосыпания портится цвета лица, а ты у меня – самая красивая на свете.
Жена благодарно молчала.
– А теперь поезжай, не томись тут понапрасну. Помахать тебе я все равно не смогу.
Я смотрел поверх ее рыжей головы.
За стеклянной стеной аэровокзала висела сетка серого дождя, который начался сразу, как только мы сюда вошли.
– Ты еще успеешь не до конца проснуться, дома ляжешь и уснешь. Проспишь до обеда, сегодня воскресенье, все уехали в сады, не будет ни собак, ни детей, ни рэпа. Ты взяла куртку?
– Взяла, конечно. Не в «О’Кей» же собрались.
– И оставила в машине.
– Ну да. Бросила назад. Когда приехали, здесь дождя еще не было. Не хотелось тащить.
– Зато сейчас есть. А я за тобой не проследил. Детский сад, старшая группа…
Не говоря ни слова, жена одарила меня ласковым взглядом.
– Беги скорее в машину, пока не припустил сильнее.
– Да, уже бегу. Сейчас поеду. Только заведу машину.
Брелок «Шер-Хана» качался на ее тонком пальце.
– Вот.
Жена нажала кнопку, через несколько секунд раздался тройной писк.
– Все, как ты велишь. Чтобы не ехать с места на холодном двигателе. Хотя сейчас он не успел остыть.
– Молодец.
– Доеду за три секунды и сразу лягу спать. Даже чай пить не стану, только сотру глаза.
– Не гони, как сумасшедшая.
– Не буду. На самом деле я еще сплю, с утра так и не проснулась.
Зеленая модель биплана «По-2», криво подвешенная у потолка в память о том, что местный аэропорт начинался с такого самолета, уже отчаялась куда-то лететь.
Но меня ждали иные места, высокие небеса и другая погода.
– Дорога мокрая, в зеркала ничего не видно. Как сядешь, сразу включи обогрев. У выезда на трассу стой, пока не откроется окно.
Я давал указания, прекрасно зная, что без меня она погонит, как бешеная, двумя руками держась за руль и не оглядываясь по сторонам.
– Буду стоять хоть целый час. И поеду по среднему ряду.
– И не забудь, за кафе «Отдых» поставили камеры. Там «восемьдесят», притормози заранее.
– Приторможу, приторможу.
Я опять обнял жену.
Плохо кормленная в детстве родителями, ростом она не вышла. Но черные туфли на шпильках слегка компенсировали нашу разницу.
– Ну ладно, все, поезжай.
– Поеду.
Она еще раз прижалась ко мне.
– Пока!
– Пока, – ответил я, еще раз ее отпуская.
Жена процокала к выходу, прекрасная даже в джинсах, надетых по утренней прохладе. Во всем холле не нашлось бы другой женщины, способной сравниться с нею.
Меня кто-то толкнул. Кругом все спешили, пора было двигаться и мне.
Посмотрев вслед жене, я взялся за ручку своего серого чемодана.
Он казался неподъемным.
Я вполголоса выругался: пограничный пункт находился на втором этаже, эскалаторов здесь не имелось, туда вела обычная лестница, причем довольно крутая.
1
«Боинг-737» авиакомпании «Татарстан» – белый, расцвеченный красной и зеленой полосами, бегущими с киля на фюзеляж – был наверняка выпущен в тысяча семьсот тридцать седьмом году.
Слой свежей краски не мог скрыть бесчисленные неровности обшивки, металл устал до изнеможения. Планер был измучен тряской турбулентности, ударами водяных струй и облачных клочьев, шквальной вибрацией на взлетах и толчками при посадке, к тому же разъеден антиобледенителем, протекшим во все стыки. Старомодно круглое сечение мотогондол, в которых виднелись вентиляторы новых двигателей «Пратт энд Уитни», говорило, что этот самолет лишь лет на десять моложе меня.
Тоже далеко не молодого: середина пятого десятка не являлась возрастом радости, хотя я его еще не ощущал.
Самолет напоминал Ноев ковчег; ему давно настала пора укорениться, но кто-то столкнул его со счастливой горы Арарат и снова заставил летать. И сейчас этот дряхлый «Боинг» замер на стоянке в ожидании новых пар земных тварей, а вместо корней к нему тянулся черный кабель аэродромного источника питания.
Трапов стояло сразу два; центровка американского лайнера – не переделанного бомбардировщика, подобно нашим «Ту», а спроектированного для людей – позволяла принимать всех одновременно.