— У нас в отряде морячек был с Балтики. Врал, что с "Авроры", но это неважно. Не спал почти, курил самосад, пил чифирь, нюхал кокаин, — Рашель рассказывала ровным повествовательным тоном, собирая завтрак на скорую руку и "в упор не видя" сидящего за столом Кравцова. — Однажды упал с лошади и больше не встал.

— Шею сломал? — Макс есть не хотел, но и выглядеть идиотом было стыдно, и он старательно пережевывал горячую перловку.

— Нет, — покачала головой Реш и села напротив него. — Сердце остановилось.

— Я понял твой машаль [52] , — улыбнулся Макс и засунул в рот еще одну ложку каши.

"За папу…"

— Что ты сказал? — удивилась Рашель.

— Я сказал, — выдавил сквозь кашу Кравцов, — что понял твою притчу, ребе [53] .

— Откуда ты знаешь это слово?

— Я и другие слова знаю, — усмехнулся Макс, припомнив свои университеты. — Наверное, Фишман научил, а может быть, и еще кто до него.

— Фишман это кто? — поинтересовалась Рашель, забыв уже, что сердится на мужа за очередную бессонную ночь, проведенную, наедине с чаем и табаком.

"А кто нам мешает купить кофе? — подумал мимоходом Кравцов. — Кофе нынче свободно продается, да и стоит, наверное, не дороже денег. Вполне можно себе позволить…"

— Яков Фишман мой старый друг. Мы были вместе в эмиграции. А теперь он служит в моем управлении, — объяснил Макс, прожевав наконец пересушенную перловку и стоически зачерпывая следующую ложку. — Ах, да! Это тот тип, что изготовил для Якова Григорьевича Блюмкина бомбу, чтобы грохнуть посла Мирбаха.

— Ох!

— Да, нет, — покачал головой Кравцов. — Нормальный мужик. Не дерется, не кусается.

"За маму…" — и он снова набил рот кашей.

— Ой, а знаешь, кого я вчера видела?

— Господи, Реш! Ты же в ЦК работаешь, там все бывают!

— Не угадал, он — не все!

— Ну, не знаю! — с усилием проглотив кашу, возразил Кравцов. — Я вот позавчера заезжал к Бубнову, так, представь себе, встретил Николая Александровича Морозова, а старик, между прочим, еще в организации "чайковцев" [54] состоял!

— А у нас, в Отделе Культуры был Ромка Якобсон! Вот!

— Вах!

Ну, что ж, сюрприз, так сюрприз. Романа Осиповича знал и тот, другой, Кравцов из далекого завтра. Зачем-то ему были интересны лингвистические работы будущего профессора и лауреата. А вот нынешний Кравцов помнил Рому Якобсона еще по двадцать первому году, когда агент "Умник" доставил в Региступр из Праги, где работал в миссии Красного Креста, крайне важную информацию о военных приготовлениях Чешской республики.

— По делам или как? — спросил он, неудержимо "проваливаясь" в не такое уж далекое прошлое, потому что где Якобсон, там и Маяковский. А где Володя, там и Лиля. И двадцать третий год, разумеется и… да, это было интересное время.

С Маяковским его познакомил Якобсон. Представил мимолетно в какой-то нэпманской рюмочной и уехал в Прагу. Но тогда не срослось. Возможно, потому что Маяковского мало интересовали военные мужчины, которых в Москве двадцать второго — в определенных кругах, разумеется, — было более чем достаточно. Но в январе двадцать третьего, когда в кафе "Эксельсиор"- они зашли туда отметить какой-то пустяк, кажется, брошюру, написанную Реш, — Генрих Эйхе окликнул знакомых по Чите поэтов, все случилось по-другому. Там были, если память не изменяет, Николай Асеев и еще один Николай — Чужак, — с которым, как тут же выяснилось, Кравцов встречался в одиннадцатом или двенадцатом году в Женеве. И еще с ними выпивал Маяковский… Он показался тогда Максу уставшим и каким-то пришибленным. В общем, "не таким". Не громким, без блеска в глазах. И даже размерами, вроде бы, убыл. Они ведь с Максом были практически одного роста, но все равно, при прошлых встречах — за прошедшее время их странным образом набралось уже несколько — поэт производил впечатление "огромного мужика". Ну, так вот, в этот раз он таким большим уже не казался.

А потом Маяковский поднялся нехотя из-за стола, почти по-хамски демонстрируя нежелание знакомиться, здороваться, вообще что-нибудь делать для окружающих неблагодарных сапиенсов. Встал, оглянулся, поднял руку для вялого — через "не могу" — приветствия, увидел Рашель, и… Он буквально расцвел вдруг, наполнился жизнью, засверкал, увеличился в размерах.

"Убью". — Решил Кравцов, наблюдая происходившую прямо на его глазах метаморфозу.

"Нет, — подумал он через мгновенье. — Нет, зачем? Если она предпочтет такое… э… не мне ее судить. Но сломать "красавцу" ноги, одну или две, а заодно и руки, обе, будет вполне по-мужски, ведь так?"

Однако, к счастью, никакого ущерба русской литературе не случилось. Владимир Владимирович, видит бог, испортил Кравцову настроение на добрых две недели и крови выпил пуд. Он все время шатался рядом, объявляясь в самое неподходящее время в самых неожиданных местах. Он атаковал. Давил. Пытался "сломать" Реш, подавив ее своим буйволиным напором, своим маниакальным упорством, своей — с истериками и пьяным бредом — любовью, похожей на отравление опиатами. Временами, Максу становилось неловко и стыдно за великого — без дураков — поэта, а в другие моменты хотелось применить к футуристу что-нибудь эдакое, "кубистическое" и чтобы побольнее. Но однажды — дело происходило на их с Реш квартире в меблированных комнатах "Петергоф", что на углу Воздвиженки и Моховой [55] — он услышал разговор Маяковского с Рашель в соседней комнате и успокоился.