Отставив в сторону бутылку, Элеум озорно поболтала в воздухе свисающими с капота ногами и, задрав голову, принялась внимательно изучать низкое, затянутое свинцово-черными тучами небо.

— Ты чего, девка, глухая что ль?! Пошла, давай, тебе говорят! Ну!

— Не пятьсот, а восемьсот. Восемь сотен! Восемь — не пять. Иначе я на ту тварь не полезу, сладенькая. — Поочередно продемонстрировав женщине соответствующее количество пальцев, Ллойс, с громким хрустом сжав и разжав густо покрытые татуировками кулаки, снова потянулась к бутылке. — И не нукай. Не запрягала, а то обижусь.

— Да… Ты чо? Ты чо, паскудница такая, лепишь? Уже зенки с утра залила, что ль? — Уже несколько неуверенно продолжила «давить на голос» баба. — У нас в шахтах мужики, считай, каждый день гибнут, а она тут расселась…

— Заткнулась бы ты… — Тяжело вздохнула наемница, отбросив опустевшую бутылку под ноги отшатнувшейся гостьи и перекувыркнувшись в воздухе, спрыгнула с капота фургона. — А то, ведь… — Не торопясь, достав из-за пазухи кисет, Элеум ссыпала на вытащенный из мешочка обрывок бумажного листа пару шепоток табака, лизнула край кончиком неестественно длинного языка и, аккуратно свернув самокрутку, сунула ее в уголок рта. — Может и нехорошее случиться.

Лицо женщины приняло плаксивое выражение.

— Да не по-людски это, пойми… Ты бы о детишках наших подумала… Мужики уже в забой идти боятся. Железный Легион через месяц придет, а Карась говорит: у нас и половины нормы не выработано… Зима, ведь, скоро. Голодать будем… Родненькая, ну хочешь, я на колени перед тобой встану. — В голосе женщины послышались с трудом сдерживаемые рыдания. — Ну, чего тебе стоит, миленькая… — Тетка попыталась заглянуть в лицо наемницы, но словно на стену наткнулась на твердый взгляд ярко-зеленых, будто болотная ряска, глаз.

— А где ты здесь людей-то видишь? Я — мутантка, Черных лет отродье, сама ведь, только что сказала, — насмешливо хмыкнула Элеум и щелкнула пальцами.

На ладони наемницы затрепетали языки пламени.

Гостья ахнула. Неспешно прикурив самокрутку, Ллойс сжала кулак и, усмехнувшись, выпустила в воздух струйку желтоватого, тут же развеянного ветром дыма и, смерив опешившую женщину насмешливым взглядом, сморщилась.

— Вали, — буркнула она и точным пинком отправила кошель под ноги просительницы. — Не по-людски было меня из поселка под дождь радиоактивный выгонять. Не по-людски было грузовик мой обнести пытаться. Не по-людски было этой ночью на меня… Я ведь, уехала, как и хотели. А вы мне не только выспаться не дали, так еще и Кисоньку напугали… — Кивнув в сторону старательно делающей вид, что полностью занята готовкой, девчушки, болезненно худой, скрывающей нижнюю часть лица под грязноватой тряпичной повязкой, Элеум смачно сплюнула под ноги. — Я знаю, что это чистое село и мутантам здесь не особо рады, но это не я к вам сейчас лезу, ведь так? И, кстати, ты руками в хламиде своей не больно-то шебурши, хорошо? Самострел, это конечно, здорово, только им еще и пользоваться уметь надо. Даже не думай, не успеешь. — В левой руке наемницы, будто по волшебству, материализовался обрез двустволки.

— Ты чаго? Ты чаго? — Поспешно выпростав из складок одежды обе руки, женщина, опасливо косясь в сторону смотрящих ей в лицо исцарапанных, траченных кое-где небрежно оттертой ржавчиной, грубо опиленных стволов, поспешно засеменила в сторону. — Ты чагой-то?

— Здорово, что мы друг друга поняли, правда? — Кивнула Ллойс, засунув лупару обратно в петлю на поясе, и зашагала к костру.

Женщина всхлипнула.

— Не реви. Хреновые у тебя слезы, сладенькая, — буркнула Элеум, не оборачиваясь, и, присев к костру, принялась нанизывать на заранее выструганные палочки кусочки ярко красного мяса. — Реви, не реви, все равно видать, что ты меня ненавидишь… И не из-за мужиков и деток. Это тебя ваш поп так настропалил или другая причина есть?

На дороге воцарилось молчание.

— Где Пайн? — Наконец, спросила женщина совершенно нормальным голосом. — Что ты с ним сделала?

— Пайн? — Приостановившись, склонила голову набок Элеум. — А это тот, тот или вот этот? — Поочередно указала она в сторону росших поодаль от дороги деревьев.

Повернувшись в указанном направлении, женщина подслеповато прищурилась и, неожиданно всхлипнув, прижала руки ко рту. Шагах в тридцати, на широченных ветвях мутировавших елей висело несколько пришпиленных к деревьям длинными арматурными прутами полускрытых начинающими желтеть от непрерывных дождей разлапистыми игольчатыми метелками, человеческих тел.

— Что же ты…

— Я вас предупреждала, что не стоит ко мне лезть, — проворчала наемница. — Говорила вашему Михо, что следующему решившего меня обидеть сверну шею. Но вы, похоже, ребята упрямые. Или тупые. Неплохие, кстати, самопалы. Первый раз такие воздушки вижу. Насосы, баллоны с воздухом, стволы из нержавейки… На близкой дистанции, пожалуй, даже нормальной пушке мало чем уступят. Только тяжелые больно. И сетка ловчая мне тоже понравилась. Стальной трос, надо же… И где столько взяли… А вот дубинки дерьмовые. Ни баланса, ни ухватистости. Так что, вали отсюда, сладенькая, пока я тебя рядом с ними не приколотила… Раздражаешь.

— Ты за это заплатишь, — с ненавистью выдохнула с трудом сдерживающая слезы жительница поселка и, с кряхтением нагнувшись, подняла из лужи кошелек и спрятала его в недрах своего бесформенного одеяния. — Силу за собой чуешь. Думаешь, что нам деваться некуда. Только не у одной у тебя ружжо есть. — Не дожидаясь ответа, женщина развернулась и зашагала в сторону села.

— Передай Михо: тысяча! Я утром сама за деньгами приду. На рассвете! Буду ждать в кабаке! А если еще кто к грузовику полезет, я рассержусь!! — Крикнула ей в спину Элеум и, отвернувшись от просительницы, зашагала к костру. — Кити, ты уже жаришь? Вот умничка!