Шрифт:
– Первый заброс? – прошептал отец и сложил весла.
– На мормышку или на блесну? – прошептал мальчик, откинув кудри назад. Он знал, что это важно, хотя сам не вполне понимал, почему.
Отец сделал еще один глоток пива и бросил взгляд на облака, а затем на темную воду.
– А ты как думаешь?
– На блесну? – сказал мальчик немного неуверенно вначале, но почувствовал, как щеки загорелись, когда отец кивнул и улыбнулся ему, открыв коробку с крючками, лежавшую на лавке рядом.
– Слишком темно для мормышки, согласен?
– Согласен, – кивнул мальчик и поднял взгляд к небу, на секунду притворившись, что не заметил, что оно не такое безоблачное и звездное, как должно быть.
– Вот так, – сказал папа, закрепив разноцветную блесну на леску.
В торжественный момент, когда руки сына приняли удочку из рук отца, мальчик знал, что скажет папа, но притворился, будто это что-то новое для него:
– Короткими рывками, чтобы не достать до дна, хорошо?
– Хорошо, – сказал мальчик и перекинул удочку через стойку на лодке.
Держать катушку. Поднять удочку. Назад. Отпустить точно в нужный момент. Мальчишка снова почувствовал, как тепло разливается по телу, поймав взгляд отца, говоривший, что он все сделал правильно, когда блесна пролетела по воздуху и угодила в черную воду с почти неслышным всплеском.
– Не слишком сильно, – прошептал отец, открывая новую банку пива. – Тяни осторожно.
Мальчик сделал, как сказал отец, и ему так захотелось сказать маме, что она ошибается. Лодка. Озеро. Он очень хотел быть с папой. Что бы ни говорили люди с блокнотами. Может быть, он мог бы даже переехать сюда? Кормить птиц? Помогать с крышей дома? Чинить расшатанные ступени лестницы? Его так заняли мысли о том, как хорошо могло бы быть, что он почти забыл, что держит в руках удочку.
– Клюет!
– Что?
– У тебя клюет!
Мальчик очнулся, удилище изогнулось. Он крутил катушку, но она не сдвигалась с места.
– Большая! – прокричал мальчик, забыв, что вообще-то надо вести себя тихо.
– Черт, – сказал отец и пересел вниз на банку. – С первого заброса, ты точно не зацепил дно?
– Нет… вряд ли… – сказал мальчик, крутя изо всех сил. Было так тяжело, что лодка качнулась и стала приближаться к берегу.
– Она вот-вот будет у тебя в руках, – воскликнул отец и приподнялся, схватившись за планшир. – Ох, твою же мать.
– Что такое?
– Не смотри, Томас, – вдруг прокричал отец, как только то, что висело на крючке, показалось на поверхности.
– Папа?
– Ляг на дно лодки. Не смотри!
Он бы рад был послушаться, но он словно оглох.
– Папа?
– Томас, на дно, не смотри!
Но он все же посмотрел.
Вниз, на девушку, лежащую в воде.
Бело-синее лицо.
Открытые глаза.
Колышущаяся в воде мокрая одежда, слишком легкая для похода в лес.
– Папа?
– Ляг на дно, Томас! Черт побери!
Маленький мальчик не успел ничего больше увидеть, потому что отец резко поднялся с банки.
И силой опустил его на дно лодки.
2
Неправда, что Каролине Берг боялась летать. Она просто использовала это как отговорку. Правда в том, что она вообще боялась ехать куда-либо. Ей больше всего нравилось дома. Ей нравилась упорядоченность жизни – нет, она была ей просто необходима.
– Разве ты не можешь приехать в гости, мама?
– Я бы с удовольствием, Вивиан, но ты же знаешь, моя аэрофобия…
– Но ты же можешь поехать на поезде, мама?
– Шестнадцать часов взаперти в герметичной банке с людьми, которых я не знаю?
– Да, я все понимаю, но я бы так хотела, чтобы ты увидела, как я танцую.
– Я ведь видела, как ты танцуешь, Вивиан. Много раз.
– Нет же, это не Дом Культуры в Буде. Это же Опера в Осло, мама. Опера! Я говорила, что получила место в ансамбле Александра Экмана? Я буду танцевать «Лебединое озеро». «Лебединое озеро»! Как круто!
– Вивиан, это потрясающе. Поздравляю, дорогая.
– Ты там одна совсем замшела, мама. Ну, может быть, ты все же приедешь в Осло? Сходим в ресторан? Ты знаешь «Моэмо»? Мишленовский ресторан, все такое, мы же можем…
Конечно, она хотела посмотреть, как дочь танцует.
Господи, она ничего другого так не хотела.
– Давай так: мы увидимся, когда ты приедешь домой?
– Конечно, мама. Но мне пора бежать, у нас репетиция. У тебя все хорошо?