Я наблюдала за основными событиями его жизни, но не оценивала их. Несложно было догадаться, что Чон Со до преклонных лет вряд ли доживет. Так и случилось – закономерно, но от этого не менее печально. Когда его запинывали, когда забивали до смерти арматурой, я не чувствовала физической боли, но рыдала, словно умирала сама. А потом проснулась, но продолжала реветь, оплакивая незнакомого паренька из незнакомого Сеула. Будто в реальности, а не во сне, потеряла родного человека, пусть и заслужившего своей участи.

И уже наутро я почувствовала изменения. Если раньше приступы агрессии включались только дважды, то теперь меня словно разрывало изнутри яростью. Отца, который предложил подвезти меня до школы, вдруг захотелось треснуть кулаком в челюсть. А уж когда мать явилась на кухню и запричитала, что я мало ем, меня затрясло. Нет, я не вознамерилась их убить – мне лишь было нужно, чтобы они заткнулись. Чтобы не лезли с советами туда, куда не просили! Я вскочила из-за стола и под недоуменными взглядами родных силой утащила собственное тело подальше от раздражающих нравоучений.

В своей комнате попыталась обдумать произошедшее – я всегда гордилась рациональным умом. Для этого раздражения не нашлось ни одной стоящей причины, а для подросткового гормонального всплеска уже поздновато. Это была чистая злость – беспричинная, но всепоглощающая. Как у Чон Со. Словно я отдавала дань его смерти, переняв на время характер. Тогда мне едва исполнилось семнадцать, но мозги стояли на месте, поэтому я умело разделяла логичные и нелогичные поступки. И приняла единственно верное решение – держать себя в руках.

Но злило меня теперь буквально все. Я пнула дворовую собаку с такой силой, что она, завизжав, откатилась назад. Жестокость не вязалась с моим характером – я до этого дня просто не умела так ненавидеть. Но теперь могла. Всех! Бабка в троллейбусе получила порцию оскорблений за то, что только взглянула на меня, учителя диву давались, с чего вдруг я огрызаюсь по каждой мелочи. Мне легче было молчать, чем открывать рот и не говорить гадости. Вернувшись домой, я избила подушку до перьев – проще не стало, но хотя бы измоталась физически.

Так и жила. Понимая, что рано или поздно сорвусь. Вся сила воли уходила на то, чтобы не взять нож и не отправиться в гости к вечно недовольной соседке. Та годами изводила подъезд, но люди предпочитали с брюзгой не связываться. А у меня в голове все чаще мелькала мысль, что пора ее поставить на место. Если выживет, то уже не посмеет снабдить кого-то вслед нелицеприятными эпитетами. Теперь я стала не просто злостью – я превращалась в справедливость с кулаками. И чувствовала достаточную силу и решимость, чтобы сделать мир лучше.

Это были два месяца ада, за которые я успела сменить четыре подушки, разругаться с друзьями, родителями, ухудшить положение в школе. Мама однажды осторожно подняла вопрос о психологе. И как я ее не задушила после этого? Ошеломительный самоконтроль! Но ад становился все темнее. Я уже едва держалась, зацепившись пальцами за край бездны. И только постоянный самоанализ помогал мне избежать непоправимого.

Ад неожиданно закончился, когда в моем сне умерла прекрасная Лия. Ее лица я тоже не разглядела, но сразу полюбила. Лия страдала острой формой аутизма, поэтому все люди снаружи попросту не знали, что внутри у нее целая вселенная, которой ей с лихвой хватает. Любящие родители неустанно пытались вытащить ее из себя – оттого детство она провела в обществе психиатров, но никакого положительного эффекта не наступило. Лие был нужен только покой. Она могла десять часов кряду рассматривать край занавески и восхищаться сложностью сплетения нитей, но все вокруг это считали отклонением. На самом деле в Лие господствовал такой совершенный мир, что она не могла себя заставить нарушать его – ненужными словами или действиями. И чем старше Лия становилась, тем крепче убеждалась, что права она, а не все остальные. Это они не видят полной гармонии, царящей вокруг. Это они наводят суету там, где без их вмешательства была бы идиллия. Год назад Лия перестала разговаривать, а потом и вообще реагировать на людей. Ей казалось, что это лучший способ спрятаться от назойливого внимания и продолжать созерцать мир без помех. Но выяснилось, что после этого ее отправят в клинику на интенсивный курс, и все станет гораздо хуже, чем прежде. Они сами вынудили бедняжку украсть у медсестры таблетки и покончить с затянувшейся суетой.

Смерть Лии я тоже оплакивала. Существа прекраснее я представить себе не могла и не встречала никого, кто пусть отдаленно был бы таким же совершенным. Она являла собой сущность самодостаточную и заканчивающуюся на границах своего тела. А остальные понять этого так и не смогли. На месте Лии я тоже сделала бы такой выбор, но ее жалела.

И как только слезы по ней высохли, я ощутила, что стало легче дышать. Уже привычная ярость покрылась умиротворением. Нет, Чон Со во мне никуда не исчез, но теперь, в присутствии Лии, вел себя сдержаннее. Я облегченно рассмеялась – и на то были причины! Теперь во мне будто жили два посторонних человека – Чон Со, который мог постоять за себя и которому было под силу все на свете, и Лия, которая озарила меня изнутри гармонией, мудростью и умиротворением. И еще пришло понимание: сами по себе они были обречены, и только соединившись во мне, уравновесились. Теперь мерзкая соседка виделась такой же мерзкой, но сразу заслужила право быть такой, как ей заблагорассудится.

Следующие два месяца у меня ушли на восстановление утерянных связей и репутации. Все-таки семнадцать лет – хороший возраст для тех, у кого внезапно меняются модели поведения: взрослые быстро находят объяснения, а ровесники еще быстрее забывают обиды.

Оказалось, это было только начало, хотя очередная странность всплыла только в выпускном классе. Я училась неплохо, а по некоторым предметам считалась лучшей, но вот английский язык мне был неподвластен. Учительница нам попалась принципиальная и справедливая – к концу года она собрала отстающих и предложила сдать своеобразный экзамен, чтобы исправить оценки. Последняя, как она выразилась, возможность улучшить средний балл в аттестате. На самом деле, это был акт милосердия – например, для меня, которой эта единственная тройка была лишней. Я усердно готовилась – зазубривала короткие опусы по списку, даже не пытаясь вникнуть в их суть. И надеялась, что получу утешительный приз хотя бы за старания.