– Да уж, у нас это… – согласился Иконоборцев-Коваленко и безнадежно махнул рукой – должно быть, на всю необъятную империю, до самого Тихого океана.

– В жизни бы не пришел, – говорил какой-то господин, по виду явно профессор своему столь же академического вида коллеге, – если б не научный интерес. Чувствую – наконец-таки откроется… Поверите – сорок лет ждал!

– Вы что ж, Савелий Игнатьевич, никак, имеете какое-то представление?

– Догадываюсь, милейший, давно уже имею довольно веские догадки. Известно, что именно при Павле часть архива сделали сверхсекретной, мышь не прошмыгнет. А все дело в Лжедимитрии. Читали в «Историческом вестнике» мою последнюю статью на сей счет? Увидите – сегодня-то и вскроется. Если, конечно, опять не захоронят, как у них принято, под семью печатями.

– Думаете, Лжедимитрий?

– Ну да! Только никакой он не “Лже”! Не было никакого Лже, никакого Гришки Отрепьева! И Тушинского Вора не было! Был законный государь Димитрий Иоаннович. А его трехгодовалого отпрыска, последнего законного Рюриковича, Романовы, назвав Воренком, повесили на Спасских воротах. Вы почитайте, почитайте в «Вестнике». Цензурой, правда, помарано, но в целом понять можно.

– Вы хотите сказать?.. Начет Романовых..

– Именно! Пр'oклятая династия, наподобие Капетингов! Вспомните, как Павел кончил. Должно быть, предчувствия мучили, вот и оставил предостережение. Еще погодите что будет! Если доживем, попомните мои слова…

– Т-сс, Плеве смотрит…

– Да я ж – ничего. Чисто научные изыскания…

Позади перешептывались два статских советника:

– …Точно вам говорю, какое-нибудь масонство: астрология какая-нибудь, предначертания… Павел, известно, на этом был подвинут, и сам был масонский магистр.

– Мальтийский, вы хотите сказать?

– По мне, одно. А меня вот нынче Елизавета Аркадьевна из «Мариинского» на прогулку в Гатчину приглашала, да никак нельзя – зван, вишь, во дворец.

– Погодите, вон зашевелились, кажется…

В самом деле, обозначилось некоторое движение. Церемониймейстер чуть отступил от дверей, а к дверям торжественно подошли и встали возле них навытяжку два рослых ливрейных лакея. Первостепенные особы, начиная с Плеве, стали подниматься из своих кресел, господа из разряда «прочих» теснились за кромкой ковра. Я, проявив большую, чем другие, расторопность, успел занять место во втором ряду; в первый ряд успели выскочить оба журналиста, еще более, чем я, расторопные.

В открывшейся огромной зале горел камин, перед ним, замерев как изваяния, уже стояли три чиновника-хранителя Тайной государственной канцелярии в золоченых мундирах, и тот, что в центре, держал наготове золоченый подносик, на котором возлежал тот самый, вероятно, конверт и ювелирной работы ножичек для разрезывания бумаги. Церемониймейстер вошел в залу и занял место рядом с ними, туда же проследовали принцы, министры, послы.

– Господа, – обратился церемониймейстер к присутствующим, – в оставшиеся минуты я уполномочен его императорским величеством… – Затем он принялся длинно и витиевато излагать историю конверта, без того в деталях, наверняка, известную всем здесь.

Охваченный напряжением, я все-таки левым глазом увидел через плечо стоявшего передо мною Коваленки-Иконоборцева, как тот судорожно строчит карандашом в блокноте:

«…И вот, находясь в самой цитадели нашего самодержавия… (Неразборчиво.) …Неужели мыслящие люди сейчас, на пороге нового столетия… (Неразборчиво.) …каких-то невразумительных тайн, идущих из тьмы средневековья?.. (Зачеркнуто.) …Мы, для кого даже недавняя ходынская трагедия остается под завесой тайны… (Тут же зачеркнуто, вымарано густо, чтоб – никто, никогда!) …Будто не было веков просвещения… (Неразборчиво.) …Нет, не Белинского и Гоголя… мы с этой ярмарки людского тщеславия, где все расписано по чинам… (Далее сплошь неразборчиво.)»

Зато справа Мышлеевич писал в свой блокнот крупно и ровно, без помарок:

“И вот близится минута, которой все Великое Отечество наше, “от хладных финских скал до пламенной Тавриды”, с такою надеждой и трепетным нетерпением…”

«Все изолгут», – пришел я к безрадостному заключению.

Свой пространный монолог, начатый без спешки, велеречиво, церемониймейстер закончил уже второпях, затем вдруг вытянулся струной и провозгласил, словно вырубая каждое слово на граните:

– Его императорское величество Николай Александрович! Боже, царя храни!

Словно сам по себе, полыхнул магний с треног фотохроникеров.

– Государь! – как-то тоже само собою, без открытия ртов выдохнулось толпой.

Его императорское величество в преображенской форме, отлично сидящей на его ладной, атлетичной фигуре, с голубой Андреевской лентой через плечо быстрой гвардейской походкой спускался в зал по боковой лестнице. В тишине отчетливо слышался ровный стук его сапог по мраморным ступеням. За ним не столь быстро следовали остальные члены императорской семьи.

СЛЕВА:

“…в то время, когда страждущие окраины России ждут от власти… (Зачеркнуто.) …когда лучшие умы страны, разбуженные прошлыми, так и захлебнувшимися реформами, ждут новых конституционных… (Вымарано, вымарано!)”

СПРАВА:

“…невзирая на торжественность минуты, Его строгое молодое лицо, счастливо соединившее в себе чисто русскую решительность и европейское изящество черт..”

Его величество не обратил никакого внимания ни на орду наблюдающих, ни на вспышки магния. Тем же твердым шагом он подошел к стоявшему в центре чиновнику-хранителю, взял с подноса конверт, внимательно осмотрел, не вскрывались ли мальтийские печати, – чиновники от недвижности казались восковыми куклами, – остался, кажется, доволен, затем с того же подноса взял миниатюрный кинжальчик. Показалось, что плотная бумага ахнула от надреза.