Interim (между тем – лат.), оставаясь в Лонгобардии, молюсь я за здравие Высокоученого Синьора Графа, дабы все malevoli (злонамеренные – лат.) на костре пропали, куда наверняка frustratus dominicanus (здесь – скользкого доминиканца – лат.) с помощью, что предоставляет ему наш asinus cardinalis (осел кардинал – лат.), их заведет.

Tandem (в конце концов – лат.)…

Раздались быстрые шаги. Это Дамиано Мальфикано не выдержал, направившись к двери. Он отпихнул отца Филиппо, желавшего его задержать и рванул к лестнице.

– Измена! Измена! – одним голосом вскрикнули все собравшиеся. Капитан Барццуоли желал побежать за удиравшим, но тут все набросились на него, прижали к полу, несмотря на то, что он орал, будто желает изменника собственной шпагой пронзить.

Тем временем, граф сбежал по Ступеням Титанов на первый этаж, а затем, не желая продираться сквозь толпу, заполнившую все подходы, спрыгнул с террасы в средину внутреннего садика, откуда изо всех сил помчался к задней калитке. Никто не мог его удержать, ведь в руке у него была обнаженная шпага, а пулять в него из пистолетов, когда вокруг было полно народу, никак не годилось. Тут к окну бросился председатель Урбини. Он что-то кричал, только голос его не мог пробить царящего шума.

– Ну вот, Альфредо, получили мы войну, - шепнул мне падре Браккони. – Если граф прорвется к своим людям, горе нам всем.

– Не прорвется, задняя калитка заперта, - триумфально воскликнул кто-то из чиновников.

– Это его не сдержит.

– И правда, добежав до калитки, Дамиано выстрелив в замок из бандолетов и, сбив его одним ударом, уже бежал по узкому, пустому пассажу в сторону Корсо.

Люди в масках появились совершенно неожиданно. Один из них запрыгнул графу на спину, прижимая того к земле, двое же других мужчин в черном с ужасной ожесточенностью стали колоть его стилетами. Только клинки щербились на кольчуге из мелких ячеек, поддетой графом под колет. Мальфикано, рыча словно зверь, сбросил с себя нападавших. Истекая кровью из множества ран, он убил одного из подосланных убийц, затем, слоняясь на ногах, пошел дальше. К сожалению, он спутал направления, вышел прямиком на Пьяцца делия Синьория, где и скончался. Тем временем, до собравшегося народа стали доходить вести из дворца. Начальное остолбенение сменилось бешенством. Ну а уж крики: "Измена! Измена!" стали звучать по всему городу.

Какими же изменчивыми бывают настроения людей, как легко любовь к недавним объектам поклонения сменяется ненавистью. Голову графа заткнули на пику; тех людей, кто не успел скрыться, порубили, а множащаяся с каждой минутой толпа двинулась ко дворцу Мальфикано, словно прорвавшая дамбу вода. Оборона замка продолжалась считанные минуты, несмотря на солидные стены. Атаки никто не ожидал, в самом же дворце находилось с полдесятка вооруженных людей и малая горсточка слуг. Вырезали всех, включая женщин и детей. Тело старика Орландо, который пытался покончить с жизнью посредством яда, выбросили в окно; на земле же его разорвали на клочки, и эти останки народ таскал по городу до самого утра. Аурелию обнаружили в тайном помещении, расположение которого выдал мелкий писарь графа, что, правда, не уберегло его самого от гадкой смерти.

Я к тому времени уже был в пути. Здесь следует отдать справедливость падре Филиппо: мой "отче-отец" позаботился обо мне: дал коня, кошелек и заставил бежать. В Розеттине меня ничто не держало, ну а признания Аурелии и Беатриче могли еще и обременить. Вернувшись домой из Синьории, я застал Джованнину мертвой. Она лежала на постели исхудавшая, маленькая, наверное, я мог бы поднять ее одной рукой. Когда я целовал ее в лоб, увидал корявую надпись на стенке, похоже, умирающая сама нацарапала ее перед смертью: "Помни о Боге".

Если она предназначала это предупреждение мне, то слишком поздно; мой старенький Бог умер вместе с синьорой Пацци, с Дамиано, с графом Орландо и с Беатриче…

Захват дворца Мальфикано был всего лишь пароксизмом, но никак не концом дней Великой Неразберихи. Сразу же после моего побега широко разлилась очередная волна безумия. Обвинения, аресты, пытки и казни расходились все более широкими кругами. Несмотря на то, что интрига семейства Мальфикано, которое и спровоцировало охоту на ведьм, чтобы захватить власть в городе, перестала быть тайной, невозможно было удержать разогнавшиеся жернова ненависти. Даже кардинал Галеани утратил всяческий контроль над Джузеппе ди Пьедимонте. Я даже подозреваю, что он его просто боялся. Ну а сам Джузеппе должен был действовать, если не желал, чтобы его считали слепым орудием в руках имперской фракции. Так что сразу же: обвиняемые из папского лагеря - внимательно вслушиваясь в то, что им подсказывали – рьяно начали обвинять в колдовстве людей их имперской партии. Наиболее умные бежали из города, бросая свое имущество и посты. Синьория, как только могла, подлизывалась к самозваному пророку. Четырнадцатого августа, среди множества других, сожгли на костре Беатриче. Ей не помогло, а даже, скорее, повредило, письмо герцога фон Кострина, министра при императорском дворе. Умирала она достойно. Не как гулящая девка, но как мученица, высмеивая палачей и поддерживая дух осужденных вместе с нею на смерть женщин.

– Отваги, сестры, ад – он только на земле!

Тем временем, пятнадцатого августа, в день Богоматери, заговорила Аурелия. До сих пор устойчивая ко всем мукам, после смерти сообщницы она сломалась, пообещав указать сатанинского любовника. В большой зал Дворца Правосудия пришли громадные толпы народу.

– Я покажу вам лик сатаны, - сказала Аурелия судьям и инквизиторам, найдя в себе огромную силу и вытягивая культю руки, подвергаемой самым искусным пыткам, указала на падре Филиппо Браккони. – Это вот он и есть!

– Сумасшедшая, - воскликнул иезуит. – Нет никакой причины…

– А мы эту сумасшедшую все же выслушаем, - перебил его фра Джузеппе. – Какие имеются у тебя доказательства, порочная женщина?

Аурелия весьма дельно рассказала про грешную связь священника с донной Пацци и про яд, который он когда-то заказал у нее. Про тот самый яд, который можно было дать под видом причастия. Инквизитор приказал провести обыск в Высоком Доме. Дон Филиппо, не ожидая его результатов, проглотил камень из собственного перстня, и вскоре умер после страшных мучений.