Шрифт:
Идет мой поезд на Тибет. В наушниках – истерик Гарик. Да, сука Сукачев в ударе, врачует, как буддистский дед,
Мою шифрованную душу. Идет мой поезд на Тибет, я мну дозволенный билет, я глупо радуюсь и трушу.
И я резонно представляю: легки молитвенные флаги, покорны и косматы яки. Багровым всполохом встречает монаший слаженный отряд. Ползет по склонам камнеломка. Предгорий снег сияет кромкой. И Джомолунгма нарасхват.
И вдруг – туманится Тибет. И вновь российский рок шарашит, и режут небо телебашни; а синих скал в помине нет.
Мой кислород, в пальто одет, рукою машет на перроне. Перрон неярко сир и скромен. И як поодаль – наш секрет.
Идет мой поезд на Тибет.
Косуля
– Ну, не кривись в усмешках, дева моя золотая!
Хочешь – иглой неспешной юбку твою залатаю?
Хочешь – стяну сапожки с ног безнадёжно усталых,
Выдам повидло и ложку, чаю плесну в пиалу?
Лук мой крепко сработан, стрелы в насечку косую -
Завтра пойду на охоту да подстрелю косулю,
Сложим костёр из чурок, мяса нажарим – отменно!
Из неподатливой шкуры выйдет ковёр на стену.
– Славный денёк сегодня; я на чуть-чуть, ненадолго.
Не суетись, охотник, – тернии были не колки.
Чуть посижу на лавке, чуть на тебя полюбуюсь -
Да и уйду по травке, драной одёжкой красуясь.
Лес говорлив да светел, солнца отрадны посулы.
…Жалко, что ты не заметил,
Как подстрелил
Косулю.
Саломея
Отбушевала премьера; занавес ливнем пал.
Отволокли за кулисы голову Иоанна -
И в пароксизмах веры гулко отхлопал зал.
Горькие ноты мелиссы. Ты улыбаешься пряно.
Кресло пускать не хочет: ластится к лени руки:
Зрительница прекрасна – вольные волосы ливнем,
Платье оттенка ночи, колкие каблуки.
…Ноги босы и опасны. Господи, помоги мне!
Длится царевнин танец: сброшены семь покрывал;
Жаркое жадное тело: грация беспощадна.
Щёчки – камелий румянец, глазки – черны наповал.
…Взгляд синевой индевелой, сумка безделкой ладной.
Кресло осиротело: ты лишь немного спешишь.
Бёдра круглы и тактичны: сдёрнуть бы покрывала!
Гомон толпы оголтелой преображается в тишь:
Как же, царица, да лично! …Колки тиары жала,
Змеями вьются браслеты по неспокойным рукам,
Ветер уносит в пустыню дымные нотки мирры.
…Пятна рекламных подсветок. Пуст театральный храм.
Томно идёшь к машине. Я при тебе – конвоиром.
…Мёртв Иоанн; кровавые реки пачкают серебро.
…Дернешь капризным плечом – в пряном плену сомлею.
…Трёт раздражённые веки сонный актёр-пророк.
…Дрожь автострад нипочём.
Радость.
Дрянь.
Саломея.
К Туу
Ты не меня ли, седой бельчонок, по свету искал,
Ты не моё ли по тьме да во сне выкрикивал имя?
Я – ледяная лошадь с глазами из серых зеркал,
Я – молодая лошадь с подковками ледяными.
Ну, не чурайся, бельчонок, танцев моих кружевных;
Ну, подойди, бельчонок: трепетный страх беспричинен!
Я распрекрасна, седой бельчонок, стати мои стройны,
Круп полирован морозом, в гриве искрится иней.
Помнишь ли злобную стужу и снулых осинок сень,
Помнишь ли ветхий домишко, спящий с тропой в обнимку?
Помнишь, бельчонок, чудачку Туу в шапочке набекрень,
Ту, что любила суп, и костёр, и песенки невидимок?
Ту, что тебя любила – распахнутым сердцем в накал;
Ты был костром, бельчонок, – рыжим, злым, оголтелым.
Ты был зверьком, бельчонок – резвился, смеялся, скакал,
Всё рассуждал о белых лошадках. Туу старела,
Туу старела, шапкой скрывала морщины на лбу,
Туу плакала в суп – он казался слишком солёным.
Домик тонул в снегопадах, ветры пускались в гульбу.