Шрифт:
Остров Медведь служил прекрасным маяком на пути грумаланов. Даже тогда, когда остров со всех сторон заволакивала непроглядная мгла, над туманом отчетливо выступала вершина его высокой горы.
Самый старый в команде «Ростислава», Клим Зорькин, промышлявший более полувека, не раз хаживал в эти места. Крепкий, как дуб, с легкой проседью в густых волосах, старик был отменным знатоком промысла, он знал все повадки и хитрости зверя. Знал, как лучше снять шкуру, разделать тушу, вытопить сало. Советов Клима просили все зверобои артели.
На «Ростиславе» было еще двое опытных, испытанных мореходов: Алексей Химков — сухой, жилистый сорокалетней здоровяк, и его однолеток, подкормщик Иван Колобов. Остальные одиннадцать человек — молодые, рослые, плечистые. И среди них совсем еще мальчик, двенадцатилетний Ваня, сын кормщика.
Артель зверобоев во время плавания составляла команду лодьи. Кроме кормщика — полновластного хозяина на судне — и его помощника подкормщика, в составе артели обычно бывало два носошника, два забочешника, несколько весельщиков и ученик — зуек. Носошник в старину был основной фигурой на промысле. На моржовой охоте он с борта карбаса метал в зверя носок — поморский гарпун. Забочешник, находясь на средней скамье карбаса, должен был следить за ремнями — сборами, чтоб не запутались, и подавать носошнику носки. В описываемое время в ходу были уже кремневые ружья, однако носошники и забочешники попрежнему оставались в артелях, только, кроме гарпуна, они были вооружены и пищалью.
Ученик — зуек — обыкновенно занимался тем, что готовил, пищу, прислуживал взрослым на охоте, проходя понемногу трудную науку моряка-зверобоя. Вместо платы зуек получал иногда, при богатом промысле, кое-какие подачки и подарки. Слово «зуек» означает небольшую морскую птичку, вроде чайки. Птичка эта обычно кружится над местом разделки рыбы и питается отбросами промысла.
Жизнь на зверобойном судне и взаимоотношения экипажа исстари определялись морским уставом, строго соблюдавшимся каждым промышленником.
Исключительная честность отличала русских северных мореплавателей. Кто не слыл за честного человека, тому дорога в артель была закрыта.
— Тебя, вишь, мало кто знает, гляди, и не пойдут с тобой ребята, — говорили поморы малоизвестному охотнику.
На «Ростиславе» зверобойная артель подобралась удачно. Алексей Евстигнеевич Химков пользовался уважением и любовью среди промышленников, и каждый мезенец считал за счастье пойти в плавание с таким кормщиком.
Из числа зверобоев особенно выделялся своей необычайной силой и крепким сложением носошник Федор Веригин — богатырь с густой курчавой бородой. Вся артель в шутку звала его «ошкуй», то-есть медведь. И недаром. Он смело выходил с рогатиной на огромного белого зверя и слыл в Мезени человеком большой храбрости.
— Не иначе, оленьей кожей Федор покрыт. Старые люди говорят, кто оленьей кожей обернется — бесстрашен бывает, — поговаривали про Веригина односельчане.
Федор был артельщиком на лодье. Его заботам Химют поручил все продовольственные запасы и снаряжение.
Второй носошник, Степан Шарапов, славился как весельчак, песенник, сказочник и гусляр.
Поморы понимали и ценили удалую песню, затейливую быль-сказку. Песенников брали во все артели, отправлявшиеся на далекие промыслы с зимовкой, оплачивали их значительно выше, чем рядовых зверобоев.
Второй день после поворота на Грумант не принес «Ростиславу» ничего нового. Только нерпы, появившиеся в большом количестве, то и дело высовывались из воды, словно наблюдали за проходящим судном. А лодья набегала крепкой грудью на свинцовые волны и, разбрасывая тысячи брызг, торопилась все дальше и дальше на север.
Пользуясь хорошей погодой, мореходы попрежнему проводили свободное время на палубе.
На корме у приказинья [20] стояли Алексей Химков с подкормщиком Колобовым и старым зверобоем Климом Зорькиным.
20
Люк, ведущий в каюту кормщика.
— Нет, ты на ход-то посмотри, — говорил Колобов Климу, показывая на шумевшую у бортов воду, — что скажешь?.. Ведь поболе триста верст в сутки бежим.
Зорькин недовольно хмурился:
— Ходкая лодья, спору нет… Да не захвалить бы… а то не ровен час…
— Ну, полно, дед, не бойся, — смеялся Химков, — пугливым больно стал.
На носу лодьи слышался певучий голос Шарапова, то и дело покрываемый взрывами молодого смеха. Направо и налево Степан сыпал шутки и прибаутки.
Все поморы были одеты в вязанные из грубой шерсти домашнего прядения рубахи — бузурунки — и толстые штаны, заправленные в высокие промысловые сапоги — бахилы.
Было тепло. Многие мореходы оставили свои шапки внизу, в поварне, и ветер шевелил густые светлые копны их волос. У каждого на поясе красовался нож в больших кожаных ножнах. Поморы не расставались с ним даже на ночь.
— Без ножа на люди стыдно показаться, девки засмеют, — говорили охотники.
Химков, щурясь, смотрел на солнце и думал:
«К полдню близко. Ширину по солнышку сыскать надобно. Медведь-то вот-вот должен быть».
Он хотел позвать сынишку, да вспомнил, что время паужну артели готовить — занят Ванюша.