— Без сознания? Я помню кровь и крики… — проговорил Данте и с внезапной тревогой посмотрел на собственные руки.

Они оказались окровавлены. Соленая влага жизни ощущалась на губах. Это сделал не Лазиил, а он сам.

— Гражданские…

Два космодесантника из отделения Аверния схватили Данте за руки.

— Пустите! Дайте посмотреть!

— Стой, брат! — приказал Аверний.

Данте вырвался и огляделся в тамбуре. Люди были мертвы, их горла разорваны, тела обескровлены. Данте пришел в ужас. Один Сигелис был еще жив. Ошеломленный, он сидел у стены с рваной раной на животе.

Человек слепо смотрел перед собой.

— Золотой ангел, золотой ангел, — повторял он.

Аверний взял Данте за руку и крепко сжал ее:

— Послушай, Данте, тебя поборола Жажда. Ты за это не в ответе. Если бы не она, ты бы погиб. Ты спас сотни гражданских. Это цена, которую мы платим.

— Я не могу… — ответил Данте.

Он не в силах был отринуть увиденное, помня вкус жизни на губах. Ужасно, но Жажда снова вспыхнула, и, охваченный стыдом, космодесантник отвернулся.

— Что теперь делать с ним? — спросил брат-ветеран Стролло, один из воинов Аверния.

Он указал на Сигелиса.

— Никто не должен знать про наш позор, — ответил тот. — Все должно оставаться в тайне.

Капитан осторожно повел Данте в шлюзовую камеру.

Данте уже забирался в «Штормовой ястреб», когда в тамбуре раздался болтерный выстрел. Космодесантник попытался вернуться по десантной рампе, но Аверний толкнул его внутрь корабля.

Пандус закрылся, и «Штормовой ястреб» унес Кровавого Ангела прочь. Потрясенный, Данте решил больше никогда не пить кровь живых.

Глава 18 Милость прощения

998. М41

Эгида Диамондо

Система Криптус

В личном библиариуме лорда-командора на борту «Клинка возмездия» хранились тысячи томов. Многие из них, уникальные, скопировали вручную с давно сломанных устройств хранения данных. Самыми драгоценными из этих сокровищ были «Свитки Сангвиния» — девяносто девять свитков с сокровенными мыслями примарха, записанными его собственной рукой. Оригиналы остались в подземельях Мареста, защищенные от распада мощными стазис-полями. Существовало всего пять копий. За свою долгую жизнь Данте пользовался оригиналами всего три раза.

Сейчас лорд-командор сидел за большим столом в своих красных и золотых одеждах. Он уже многократно перечитывал слова Сангвиния, и копия немного истерлась. К одному отрывку Данте обращался чаще, чем к другим. Пальцы двигались вдоль строк, мягкие бархатные перчатки защищали пергамент от грязи.

«Я боюсь того, что предвижу, — писал примарх. — Тьма видений преследует меня, мне нет утешения. Описанные мною последствия нашей победы воистину ужасны, и все же есть нечто такое, что я не в силах записать, видения настолько темные, что мое сердце наполняется отчаянием.

Без сомнения, мечты моего отца мертвы. Нас ожидает вечность войны и страданий, которые разобьют сердце Императора. Он никогда не подавал виду, что видит наше близкое темное будущее. Он знает? Я не верю, что нет. Мой дар, если его можно так назвать, происходит от Императора, чье предчувствие сильнее, чем я могу себе представить. Я вновь и вновь спрашиваю себя: всегда ли он предвидел случившееся? Или его, как и меня, оно застало врасплох? Светлое будущее, которое я ждал прежде, сожжено дотла, а на его месте восстает скверна. Я проклинаю тебя, Хорус, проклинаю во веки веков.

Я слишком часто пишу про это и все еще не нашел ответы. Вместо них я запишу свой вчерашний сон. Он принес мне нежданное утешение, а потому заслуживает записи».

Данте развернул свиток, открывая следующую страницу.

«Наступят дни Великой тьмы, когда человечество умрет и все огни мира погаснут, и надежда разлетится в прах. Мне снилось, что я стою на равнине из черного песка, усыпанного бриллиантовыми звездами. Был великий голод, который пронизывал и время, и пространство, более ужасный и всепоглощающий, чем жажда, которая преследует моих сынов. Голод поднялся с ночного востока и поглотил спутники Ваала, что пересекали незнакомое небо. Прежде чем Ваал Секундус оказался уничтожен, яркий свет вспыхнул на нем и умчался прочь, опережая тени.

Пожрав мой дом, голод быстро распространялся. Прежде бесформенный, но укрепленный кровью Ваала, он превратился в хищного дракона, который бешено пожирал звезды, пока их свет и слава не стали воспоминаниями, заключенными в алмазах на песке. Как только была съедена последняя звезда, адская Восьмерка предателей полыхнула на небе с запада, оставляя огненные письмена в беззвездной пустоте. Потом она угасла, и я остался во тьме один.

Тени закружились и разошлись. Видение перестало состоять из символов, и я увидел сцену, которая, возможно, происходила из будущего. Я смотрел на своего отца. Погубленного. Сломанного. Хотя его тело казалось трупом, я знал, что он еще жив, ибо ощущал его душу. Мощь отца значительно уменьшилась, я не ощущал сознания — только бушующую, неуправляемую силу, которая грозила уничтожить мой спящий ум. Этот живой труп отца застрял в механизме, который питал его дух чужими сущностями. Не знаю, могу ли я доверить такое бумаге, даже если делаю это для себя. Если отец не знает о своей судьбе, то уже никогда о ней не узнает. Или, быть может, он все понимает и выбирает между своей жизнью в смерти и полным уничтожением человечества? Если так, то мое уважение к отцу растет.