Эфиопы ответили лукавыми ухмылками, показывая при этом свои белые, как жемчуг, зубы. Но беседовать на эту тему они явно не желали.

— Что, вы не хотите отвечать? — капитан нахмурился. — Ладно, сейчас я сделаю вас более разговорчивыми.

С этими словами он решительно направился к баркасу, но эфиопы решительно преградили ему и матросам путь.

— Прочь с дороги! — прорычал капитан, привычным движением хватаясь за задний карман, отягощенный увесистым кольтом.

Но эфиопы и не думали уступать. В мгновение ока Гаттерас и его матросы были зажаты в плотной толпе. Шея капитана густо побагровела. И тут как раз он заметил в толпе одного из тех мавров, что столь дерзко сбежали в свое время из каменоломни.

— Смотрите-ка, старый знакомый! — воскликнул Гаттерас. — Ага, теперь знаю, что здесь подстрекатели. А ну, иди-ка сюда, грязная образина!

Но грязная образина даже не шевельнулась в ответ, а только нагло прокричала:

— Моя не пойдет!

Взбешенный капитан Гаттерас с проклятиями озирался вокруг и его фиолетовая, налившаяся кровью шея составляла красивый контраст с белыми полями пробкового тропического шлема. В руках многих эфиопов он увидел теперь ружья, весьма напоминавшие карабины германского образца, а один из мавров был вооружен похищенным у лорда Гленарвана парабеллумом.

Лица матросов, обычно столь лихих и дерзких, сразу побледнели. Капитан бросил отчаянный взгляд на черно-синее небо, а затем на рейд, где вдали покачивался на волнах его фрегат. Оставшиеся на борту матросы спокойно прохаживались по палубе и явно не подозревали о грозной опасности, которой подвергался их капитан.

Гаттерас сделал над собой невероятное усилие и взял себя в руки. Шея его постепенно вновь приобрела нормальный цвет — угроза апоплексического удара на сей раз миновала.

— Пропустите меня обратно на мой корабль, — необыкновенно вежливо попросил он охрипшим голосом.

Эфиопы расступились, и капитан Гаттерас со своими матросами ретировались на корабль. Через час с рейда послышался грохот цепей поднимаемого якоря, а еще через час на горизонте залитого солнцем моря было видно только маленькое облачко стремительно удалявшегося дыма.

Потрясенный пережитым, бравый капитан всю обратную дорогу без просыпу пил горькую. На подходе к европейскому побережью он с пьяных глаз посадил свой фрегат на мель, за что и был снят суровым лордом с командования кораблем и разжалован в рядовые канониры.

В бараках мавров у каменного карьера происходило нечто неописуемое. Они издавали потрясающие душу победные клики и буквально ходили на головах.

В этот день им целыми ведрами выдавали первоклассный золотисто-желтый бульон, от которого они не могли оторваться. Ни на ком больше не было видно прежних грязных лохмотьев, каждый получил красные ситцевые штаны, а также сурик для наведения боевой раскраски. Перед бараками возвышались составленные в пирамиды скорострельные винтовки и пулеметы.

Но Рики-Тики-Тави превосходил всех своим наиболее впечатляющим видом. В носу его блестели кольца, волосы на голове были украшены разноцветными перьями. Лицо сияло как у коверного рыжего на арене цирка. Он носился повсюду как шальной, без устали повторяя одно и тоже:

— Прекрасно, прекрасно, прекрасно! Ну теперь вы у меня попляшете, мои милые! Еще немножко, и мы будем у вас. Эх, только бы до вас добраться!.. — он производил своими пальцами такое движение, словно вырывал у кого-то глаз.

— Становись! Смирно! Ура! — вопил он беспрерывно и носился взад и вперед перед строем своих отяжелевших от бульона красавцев.

В порту уже стояли под парами три броненосных крейсера, которые должны были принять на борт сформированные из иммигрантских вояк батальоны. В этот момент случилась непредвиденная заминка, приковавшая всеобщее внимание. Перед уже изготовившимся к посадке строем вдруг откуда ни возьмись возникла оборванная исхудалая фигура с коротко подстриженной головой. Озадаченные мавры, всмотревшись пристальнее в странную фигуру, неожиданно узнали в ней ни кого иного, как самого, бесследно исчезнувшего Коку-Коки. Да, это был он, собственной персоной! Бывший всемогущий диктатор багрового острова, пользовавшийся столь всеобщим и увы, столь кратковременным обожанием своих соотечественников после бегства с острова, оказывается, скрывался инкогнито, покрытый рубищем, в толпе прочих беженцев или же слоняясь вокруг каменоломен. Как преходяща земная слава!

И теперь он имел наглость появиться перед строем мавров и с льстивой улыбочкой принялся канючить:

— Что же это, братья, меня вы уже совсем забыли, что ли? А ведь я такой же, как и вы, мавр. Возьмите меня с собой на остров, я вам еще пригожусь!..

Но до конца он не договорил. Рики-Тики-Тави, весь позеленев, рывком выхватил из-за пояса широкий, острый нож.

— Ваше преосвященство, — от волнения командарм никак не мог вспомнить подходящий титул, — Ваше… Ваше премногоздравие, — дрожащими от ярости губами, наконец, выговорил он, обращаясь к лорду Гленарвану, — этот… да, вон тот, это же и есть тот самый Коку-Коки, из-за которого весь шурум-берум, вся эта… ихняя эфиопская революция заварилась! Ваше блестящее сиятельство, дозвольте, бога ради, я ему своими руками секир-башка сделаю!