С этой секунды Чачин страшнее мины замедленного действия. Для деревенских ни для кого не секрет, что тетка Анна Аникина – это мать Тольки Кожемякина, парня из Москвы.

Михалыч вынул из пакета тюбик с мазью и глазные капли. Чтобы капать себе их в глаза – не так это сложно. Вместо этого его законопатили в больничную палату. С чего бы?!

Из стационара вышел к подъезду врач, сверкнул ядовито зубами. Нарушаем?! Мы положили вас сюда только из необходимости!

И Михалыч решил тут же удрать в неизвестном направлении.

Мать оживилась:

– Лёша в ограде работает, при больнице. Я тебе, Толя, писала.

Чачина слегка трясло. Надо бы встретиться, посидеть…

– А хоть бы сегодня! Не такое у меня сильное заболевание, чтобы отлеживаться. И мужиков остальных прихвати…

– Тебе же лечиться надо! – опомнилась матушка. – У тебя же глаза!

Чачин подхватил ящик и дернулся в сторону. Кран в хирургии течет.

– Иди, мама. Вечером поговорим…

Михалыч с пакетом в руке ушел в стационар. Благополучие одиночества закончилось. Скоро пройдет слух: Кожемякин приехал… Заелся, видеть не хочет…

Вечером в матушкин дом пришли трое, включая Чачина. Михалыч оказался четвертым. Накрытый стол ждал гостей, а хозяин был выздоровевшим, он сам себя вылечил. Поднявшись в стационар, сначала обработал глаза каплями. После того как слезы унялись, стеклянной лопаткой положил мазь под веки. Через какой-нибудь час зуд прекратился. Удачным оказался диагноз, а также «рецепт», написанный лично. Михалыч удивлялся: зачем только в больницу обращался, время терял. Зато встретил там Чачина.

Они выпили по первой и нехотя закусили, а закусив, налили по второй и по третьей, вспоминая теперь не только учительницу Валентину Ивановну, но и всех остальных обоего пола – кто и где живет, да и жив ли еще, чего в жизни достиг. Вспомнили про Бутылочкина – тот служил старшим прапорщиком на Тихом океане. Вспомнили даже про то, как этот товарищ припёрся в школу с бутылочкой, наполненной чернилами, и старинной ручкой. Оттого и прилепилась к нему новая фамилия – Бутылочкин. Виделись недавно. А вот Физика видеть не приходилось. Тот, как защитил кандидатскую, так и пропал с концами.

Что ж, бывает. Михалыч вдруг решил попросить о важном одолжении. Мужики навострили уши.

– Просьба моя простая: вы меня никогда здесь не видели и со мной незнакомы.

Ребята сверлили его глазами – с трех сторон.

– Так надо. Для дела.

– Военная тайна, что ли?

– Вроде того… Мы еще встретимся, посидим…

Друзья обещали. Никто из них не знает парня по имени Кожемяка.

После пятой рюмки Михалыч как-то сразу потерял им счет, и разговор перешел на «политику». Вначале ругали «мирового жандарма», потом родное правительство и, наконец, приступили к местной олигархии. Друзья говорили о том же, что и ребята в полиции. Это был гротеск: впереди всех на белом коне сидел Сухофрукт – олигарх № 1, банкир. Вторым выступал Политик. Это был пеший человек, вооруженный мечем и щитом. Далее следовали три второстепенные фигуры, без которых, однако, орнамент терял причудливость.

Михалыч был рад встрече, он никуда не спешил. При необходимости друзья могли заночевать, не отходя, как говорят, от кассы. Всё так и было бы, не залай во дворе собака. Михалыч, опередив мать, выбежал в сени: на крыльце стоял Иванов.

– Михалыч, надо поговорить… Без свидетелей…

Оперативник спустился с крыльца, косясь в проем приоткрытых ворот. Гуща сидел за рулем.

– Пришла телефонограмма за подписью Тюменцева. Требует информацию о работниках полиции, не подчиненных управлению, – об отпускниках, командированных и прочих.

– Вот даже как?

– С учетом недавних событий, я бы ушел от греха подальше.

– Может, зайдешь на минуту?

– Даже ни на секунду.

Иванов вышел. Мотор фыркнул за воротами и вскоре затих.

Михалыч вернулся в дом. Ребята оживились:

– Ну, кто там?

– Отзывают. Утром надо быть в конторе.

Михеичев Николай улыбался. Завтра? Ну, так это же не сегодня.

– Я очень вам благодарен… Но мне пора.

До отправления автобуса оставалось тридцать минут. Надев фуражку и взяв в руку китель, Михалыч достал из-под кровати контейнер, подошел к двери. Мать тряслась у косяка. Она не верила в стремительный отъезд сына.

– Неужели так и поедешь – прямо сейчас?

– Никого к себе не пускай. А лучше – отправляйся-ка ты ночевать к тетке Матрене. Ты меня поняла?

Мать согласно качнула головой. Друзья поднялись с насиженных мест. Чачин ухватил со стола бутылку. Мать завернула в газету хлеб, копченых чебаков и колбасу. Они вышли гурьбой на улицу и через пятнадцать минут уже стояли у зала ожидания. Касса была закрыта – она начинала работать лишь по прибытии автобуса.

Чачин распечатал бутылку, пустил по кругу стакан.