Шел май... Кончалась ночь. Еще тихий лежал на дороге ветер. От сирени в палисаднике душно, невозможно, пряно. Где-то подходило солнце, но его еще не было видно, только зернистые невидные тени незаметно косили из углов углами, обозначались с каждой секундой упорнее и ясней.

Девушка плакала. Плечи от кос прятались глубже. Будто тяжело ей было нести их белую медь.

...пусть я злая, выродок, чудовище. Для них луга, май, любовь. Я темная, в грехе, пакости, хочу тоже счастья. Антон меня любил. Пусть будет смерть, если так.

Это был - день второй.

Началось очень просто: заняли все выходы, и у каждого окошка по часовому. Потом сразу в дом вошел взвод. Ружья наизготовку.

– Руки вверх!

Заседание пятерки еще не начиналось, но собрались все - пятеро.

– Документы!

Солдаты берут за руки. Вяжут. Хлещут прикладом. Ведут. Так арестовали всех пятерых.

Арест, как молния.

Идут по дороге к Исетскому.

В кучах на дороге прошлогодние листья. Метет. Пыль. Небо ясное. И тоска ясна - в сердце.

Думает Черняк: "Какой провал! Кто?"

Только теперь, когда повели, можно было подумать. Арестовали - кроме Антона - Терехова, Бурдина, Глухого и Мака.

И когда шли к Исетскому - знали: ждет смерть.

На Верх-Исетском, в старом заводском дворе, среди сора, кувалд, кирпичей, шлака, песку, травы, колес, дерева, - уединенный дом. Оттуда не долетает крик никуда. В этот дом контрразведка водит для пыток.

Там, в комнате, за столом с дырявой клеенкой, комендант Ермохин и начальник контрразведки ротмистр Чегодаев, коротенький и вечно пьяный, ставят допросы. Чегодаев решил: "Расстрелять успеем... Надо найти нить".

Там же Чегодаев решил, что Антон Черняк - главарь военной организации. Выругавшись, он начал:

– Говори, б... На особый учет посажу!

Черняк молчал. Брови - как задвижки. Если бы сказать, что губы смеются, сам не поверил бы. Улыбка бывает от страху, от тоски. Тут же была и тоска, и страх, и твердость.

– Не скажешь?

Брови у Черняка дернулись, растворились. Дернулись - и улыбка к лицу, как рыба в сетке.

– Что ж говорить?.. Говорить нечего.

И опять сомкнулись брови, но уже плотнее.

Ротмистр Чегодаев приказал:

– Начните.

Четыре солдата встали по двое, с боков. И уложили на скамейку. Сняли рубашку, штаны. Ноги привязали к скамейке.

Чегодаев хохотал. Когда он, смеясь, широко раскрывал рот, кожа на маленьком лбу собиралась складками и ползла дальше в складках на лысый череп.

– Живо!.. Становись в позицию. Мы тебя научим говорить!

Два солдата встали с боков. Один с головы. И еще один с ног, вдоль спины.

Первый прием - били нагайками с проволокой.

Черняк потерял сознание. Сволокли во двор. Отлили водой. И опять притащили.

– Ну, будешь говорить?

Еще туже сомкнулись у Черняка брови.

Тогда стали бить нагайками со свинцом, шомполами, ногами, ломали руки, рвали волосы, царапали лицо и тело... Потом отливали водой и опять начинали сначала.

В этом прошли вечер и ночь. Пытка угарная, злая и настойчивая. В промежутках солдаты и начальство пили водку. А за окном шел май, подымались травы, любовь, нежность, и голубело небо.

Ночью избитых в кровь, беспамятных разбросали по камерам.

Ротмистр Чегодаев сказал:

– Пока не расстреливать, оставить для лечения. Я еду в Пермь, вернусь через трое суток - там сообщают, что раскрыта новая организация...

Комендант Ермохин, приложив руку к бороде вместо виска, басом ответил: - Слушаюсь!
– Солдат подал ротмистру серую тонкую шинель. Чегодаев, выходя, зябко спросил солдата:

– Поди холодно?

– Никак нет, ваше выс-скородие! Благодать!

Ротмистр Чегодаев, поджидая лошадь, присел на крылечке, закурил. И, как всегда, затянул свою песенку:

Да и-ох, девчоночки, куда котитесь,

Пошалите, пошалите и нарветеся.

Лошадь подали. И, когда Чегодаев садился, из форточки высунулась борода Ермохина - басом спросила:

– Господин ротмистр, фершала-то им послать?

Чегодаев повел губой, выронил папироску и, стянув повод, тронул лошадь. И уже с седла крикнул:

– Пошли.

Опять утро. Черняк очнулся только тогда, когда какой-то солдат сдирал с него белье. Белье сдиралось прямо с кожей, с корками засохшего мяса и с кровью. Потом солдат принес свинцовой примочки, размыл ею побои и налил в поранения йоду.