– Вы плохо выглядите, детектив, - отеческим тоном сказал Бобель, глядя на него снизу вверх, - Побледнели ужасно. Все в порядке?.. Ах да, понимаю, слабость. У меня тоже такое бывает, от давления… Значит, второй шаг. С этого момента вы больше не занимаетесь делом Эмпирея Тодда. Я имею в виду дело вашего так называемого нейро-маньяка.

Соломону показалось, что он все-таки проломил головой стекло – в ушах оглушительно зазвенело.

– Что? – пробормотал он, ошеломленно уставившись на комиссара, - Почему?

– Во-первых, как уже говорил, не хочу подвергать вас опасности. Вы уже раз вышли на след похитителя – и чем это закончилось?.. Вот-вот. Что станется с вами в следующий раз, не хочется и думать. Нет уж, у нас достаточно опытных детективов, чтобы закончить расследование без вашего участия. Детектив Баросса заверил меня, что у него есть несколько хороших идей. Не удивлюсь, если сегодня-завтра этот таинственный нейро-негодяй окажется у нас в подвале…

– А во-вторых? – выдавил Соломон.

– Во-вторых… - комиссар Бобель поднялся и положил мягкую теплую руку ему на плечо, - Сынок, ты же сам понимаешь… Ты, конечно, превосходный детектив. Но то, что с тобой случилось… Боюсь, это надолго вышибет тебя из колеи. Твои таланты, твоя внимательность, осторожность, въедливость… Все то, что делало тебя одной из лучших ищеек Транс-Пола…

– У меня их больше нет, - признал Соломон, - Но у меня есть интеллект и опыт. Над ними нейро-софт не властен. Я не стал болваном только лишь оттого, что меня ограбили!

Комиссар Бобель терпеливо закивал.

– Знаю. Конечно. Однако этого мало. Есть такая старая поговорка – «Умный учится на чужих ошибках, а дурак – на своих». Так вот, мы все дураки. Использовать чужой жизненный опыт мы не умеем. По крайней мере, не на интуитивном и естественном уровне. Ты можешь помнить тысячи старых дел, свои прежние методы, свою тактику… Но сейчас все это тебе не поможет, напротив, закрутит голову, собьет со следа. Я знаю, о чем говорю, детектив Пять, я знаю.

– Я всю жизнь ловил преступников. И я могу этим заниматься и дальше. Потому что я умею это делать.

– Можешь. Но не умеешь, - комиссар ободряюще ему улыбнулся, отчего сделалось еще хуже, - Знаешь, у меня есть один приятель. Работал архитектором здесь, в Фуджитсу. Разработал проекты десятков зданий и добился огромной популярности. Не буду называть его имени, ни к чему. У него было больше сотни модулей, разумеется, специфических. Обостренное чувство прекрасного. Любовь к ассиметричности форм – двадцать лет назад это было в моде… Любовь к точным наукам. Даже какие-то совсем уж странные модули вроде отвращения к негармонирующим цветам. Этот мой приятель стал успешнейшим архитектором, и всю жизнь он развивал в себе этот талант, подкармливая его нейро-софтом, укрепляя и пестуя. И знаешь, чем кончилось?

– Чем? – спросил Соломон, хотя ему был решительно безразличен этот человек. Как и сам комиссар Бобель в этот момент.

– Однажды за бутылочкой он поспорил со своими приятелями. На счет того, кому он обязан славе. Самому себе или тому нейро-софту, которым забил голову. А приятель мой был человек достаточно вспыльчивый и амбициозный. Это случается у многих архитекторов, и не от нейро-софта… Так вот, он решил доказать, что настоящий творец – это он сам. А софт – всего лишь подпорки, инструмент… И ввязался в спор. Он рассуждал так же, как ты сейчас. «Пусть у меня не будет обостренного чувства прекрасного и модуля уважения античных форм, - думал он, - Какая разница? Я построил десятки величественных домов, я помню их чертежи вплоть до болта и заклепки. На одном своем опыте я смогу вывести новый шедевр!» Знаешь, что было дальше?

– Что? – безучастно спросил Соломон, силясь скинуть с плеча комиссарскую руку, которая теперь казалась ему толстой и рыхлой медузой.

– Он проиграл спор, вот что. Оказалось, что при всем своем опыте, при всем интеллекте, он не способен построить толком и курятника. Формы получались у него гротескные и страшные, цвета вызывали отвращение, а общее устройство полнилось хаосом. Человек, построивший великое множество архитектурных шедевров, оказался беспомощен перед лицом простейших проблем. Опыт!.. Опыт – это твои мышцы, сынок. Но для того, чтоб эти мышцы работали, а не висели лишним грузом, у тебя должны быть и нервы. Которые пропускают сигналы и реагируют определенным образом. Нейро-модули – это наши нервы, вот в чем штука. За многие годы их использования мы привыкаем, что они тянут наши мышцы именно таким образом и в таком порядке. И, лишившись этих нервов, этих веревочек, заставляющих тело двигаться, мы делаемся беспомощны. Ведь движения происходят не только в физическом, но и в социальном пространстве…

– А я… - слабо сказал Соломон.

Комиссар Бобель легко прервал его. Перед его уверенностью и напором Соломон ощущал себя беспозвоночным моллюском. У него больше не было циничного флегматизма «Бейли». У него не было ничего, кроме бесконечной усталости и опустошенности.

– А вы, детектив Пять, отправляетесь на отдых. Никакой работы. Никаких нейро-маньяков. Благодарю вас за службу, но дальше делом займутся другие. Отдыхайте, поправляйте душевные раны, в участке даже не появляйтесь. Не надо.

Комиссар Бобель шутливо погрозил толстым пальцем. Сквозь образ добродушного болтуна проглянуло что-то новое. И хотя лицо его ничем не отличалось от комиссарского, те же знакомые морщины и лоснящиеся здоровые щеки, Соломон вдруг ощутил, что спорить с ним не может. Не было ни слов, ни воздуха в легких, чтоб эти слова вытолкнуть наружу. Только шипящий вакуум в груди, колючий и зыбкий.

«Ложь! – прошипел внутренний голос страдальчески, - Он лжет тебе, Соломон! Ему плевать на тебя и на то, что может разорвать твою голову. Он списал тебя, как бракованную заготовку для игрушечного солдатика! Он думает только о своем участке. Не хочет, чтоб ты отсвечивал здесь, деморализуя других детективов, точно бледный призрак давно умершего человека, ожившая статуя с могилы. Он просто хочет выпихнуть тебя отсюда!..»