Шрифт:
— Держи, ты их заработал. Тут сотня долларов. [34] Душонку свою я ценю дороже, хе-хе, но больше с собой нет.
Фёдор отказываться не стал, ссыпал золото в карман и пожал шкиперу руку.
— Ну прощевай, Вэн. Может, свидимся ещё.
— Удачи, Тео.
Чуга догнал Павла и нетерпеливо подпрыгивавшую Марион.
— Ну что? — сказал он. — Прощаемся?
— Ну уж нет! — воспротивилась девушка. — Мы все едем к нам на Пятую авеню! Дедушка будет страшно рад!
34
Пять монет по 20 долларов, каждая из них содержала более 30 граммов чистого золота.
— Боюсь, сударыня, — тонко улыбнулся князь, — что он откажет от дома двум босякам, вроде нас с Фёдором. Наши наряды далеки от тех, которые приличествуют великосветским гостиным.
Видя, как огорчилась Марион, помор мягко добавил:
— Уж позвольте сперва обновку справить.
— Но вы придёте? — Мисс Дитишэм с тревогой и настойчивостью заглянула Чуге в глаза.
— Обязательно, — пообещал тот.
— Ну-у да, в общем, — промямлил Туренин.
— Я буду ждать! Попробуйте только не прийти!
Раз десять повторив свой адрес, перемежая кокетливые мольбы со смешными угрозами, Марион поймала брауновскую бричку, такую же привычную для Нью-Йорка, как кэб для Лондона, и была такова.
— И что теперь делать прикажешь? — Князь с укором посмотрел на Фёдора. — Друг мой, я дал барышне слово, но у меня в кармане ровным счётом десять соверенов! [35]
— Пустое! — отмахнулся помор. — Зато у меня ровно сто долларов. На палубу и твоя кровь капала, так что…
35
Соверен — золотая монета в 1 фунт стерлингов (7,32 грамма чистого золота).
— Это исключено! — твёрдо заявил Туренин. — Я хоть и нищий, но дворянин. Деньги твои, Фёдор, и только твои! — Тут он замялся. — Но… если ты займёшь мне пару «золотых орлов», [36] то…
— Замётано!
Углядев подальности подозрительные фигуры — припортовая босота! — Чуга счёл за лучшее достать из мешка верный «смит-вессон» и сунуть его за пояс.
— Пошли отсюда.
Выйдя на Бродвей, Фёдор увидел совсем другой Нью-Йорк — нарядный, чопорный, спешащий делать деньги. По улице в разных направлениях носились двухместные «браун-купе», покачивались на рессорах ландо и фиакры, давились в тесноте пассажиры трясущегося омнибуса. Гвалт стоял изрядный, перестук колёс и цокот копыт добавляли шума в общую копилку.
36
«Золотой орёл» — монета в 10 долларов.
В то же самое время наивеличайший город Америки производил впечатление очень большой деревни. Лондон или Санкт-Петербург были городами устоявшимися, сложившимися, а вот «Большое яблоко» [37] пребывал в вечном движении. Сотни тысяч людей со всего света прибывали сюда, чтобы рассеяться по великой земле вплоть до Калифорнии — или осесть на берегах Гудзона. Больше всего в нью-йоркском порту сходило ирландцев, евреев, немцев и шведов — и сразу начинались междоусобицы. Ирландцы не выносили негров и постоянно схватывались с ними, местные старожилы терпеть не могли ирландцев, так что драки и поножовщина были обычным делом, особенно в Сохо, что за Кэнел-стрит.
37
Так нью-йоркцы прозывают свой город.
— И где у них тут одёжей торгуют? — вопросил Чуга, вертя головой.
— В дорогие магазины готового платья, вроде бродвейского «Стюарта», заглядывать не советую, — ответствовал князь. — Нашего «золотого запаса» может не хватить.
— С жиру беситься не будем, — поддержал его Фёдор. — Нам бы чего подешевше, но чтоб пристойно.
— Сам я тут не бывал… — проговорил Павел, оглядываясь. — Но при мне упоминали универмаг Хогвоута… [38] Кстати, там мистер Отис устроил свой лифт.
38
Или Хогвота. Или Хоугвоута. Фамилию Houghwout можно выразить и так.
— Универмаг? — нахмурился Чуга. — Это ещё что за диво?
— Универсальный магазин, где торгуют всем сразу — и одеждой, и обувью, и посудой, и чем угодно.
— А лифт?
— Этого дива я и сам ни разу не видел! Съездим?
— А чего ж… Поехали!
Князь вскинул руку, останавливая брауновский экипаж.
— До Стринг-стрит, к «Хогвоуту»!
— Да, сэр, — кивнул возница, легонько стегая коня подвласой масти — вороного с бурыми подпалинами.
Словно пересиливая себя, Туренин рассказывал с наигранным азартом:
— Когда тут жили одни индейцы из племени гуронов, остров назывался Манна-хатта. Одни холмы вокруг лежали да лес стеной. А между холмов, с одного конца острова до другого, тянулась лощина. Вот по ней-то гуроны и проложили тропу, назвав её Виквасгек. Теперь её перекрестили в Бродвей…
— Всё-то ты знаешь… — проворчал Фёдор.
— Ну всё — это явный перебор! — усмехнулся Павел. — Но кое о чём понятие имею.
Откинувшись на мягкую подушку, он покосился на помора. Фёдор совершенно не походил на русских мужиков, хитроватых и боязливых, обожавших прибедняться. Тем и в голову не пришло бы равнять себя с князьями али с графьями. Нет, Чуга держится с достоинством истинных новгородцев, которые, бывало, тузили на вече неугодивших им правителей.