Однако Поглум, как видно, настроен был вполне миролюбиво, да и тюремщики не играли с ним попусту — они нуждались в рабочей силе. Похоже, сотрудничество было давно отлажено: прихватив пустые укладки, Поглум ушел вместе со стражниками.

Золотинка поднялась за соломенными горами, чтобы прислушаться. Поглум, по видимости, таскал тяжести. Временами разносился, приглушенный, смятый подземным пространством собачий лай и такой же отдаленный рев Поглума. Можно было предположить, что медведь совался в караульню, чтобы забрать ушат с водой или какой чан с похлебкой. Возня это продолжалась с добрый час, медведь возвратился один с бочкой квашенной капусты — нечто такое раскисшее и расползающееся; он ел на ходу.

А потом уселся с бочкой между колен, запустил лапу в порядочно опустошенную уже емкость и тут перестал чавкать, обнаружив на соломенном ложе Золотинку.

По какой-то особенной, внезапной неподвижности можно было заключить, что голубой медведь не совсем ясно представляет себе, кто Золотинка такая, откуда взялась и, главное, где они прежде встречались. Вот двинул он губами… раз-другой с некоторым облегчением чавкнул и ухмыльнулся:

— Маша и медведь! Говори еще!

— Я спала, — потянулась Золотинка, — а тут кто-то навертел мне на ногу железную палку, ровно за ногу схватил. Кто это сделал? Кто додумался посадить меня в железо?

— А! — вспомнил Поглум. — Я. Я выломал прут из клетки, — он указал кивком в толщу горы, — у меня их много.

— Так это ты сделал? — удивилась Золотинка.

— Я! — без малейшего смущения признал Поглум и зачерпнул капусты побольше. Но ничего, впрочем, этим не выиграл, потому что не донес текущую рассолом горсть до разинутой пасти.

— А зачем ты это сделал?

Лапа замерла… капуста посыпалась сочными ошметками обратно в бочку, из приоткрытой в тягостном раздумье пасти текла слюна.

— Так я сделал… — невразумительно пробормотал Поглум.

— А разве Маша у медведя в избушке сидела в оковах?

— Разве сидела? — бессмысленно и даже как-то испуганно повторил Поглум.

— Нет, не сидела, — заверила его Золотинка. — Медведь хорошо относился к Маше и никогда не сажал ее в оковы.

— Он хорошо относился? — спросил Поглум.

— Хорошо. Он не закручивал ее ногу ржавой железякой. А ты зачем это сделал?

Голубой медведь медлительно почесал затылок и не вымолвил ни слова оправдания.

— Ты хорошо поступил? — спросила Золотинка.

— Плохо? — высказал предположение Поглум.

— Плохо, — подтвердила Золотинка. — Худо ты поступил. Совсем не хорошо.

— Ну и что? — спросил Поглум с тем же недоумением.

Настал и Золотинкин черед ошарашено примолкнуть. Тут только она уразумела, как далеко нужно забраться в дебри философических понятий, чтобы растолковать медведю разницу между плохо и хорошо. Это трудная вещь и для людей, что уж говорить о диком звере с высокогорий Меженного хребта, который достоин был уважения уже и за то только, что следовал родовому преданию не есть дохлятины. Трудно было требовать от него большего. И даже нечестно.

— Тогда сними с меня эту противную железяку! — сказала Золотинка в расчете избежать всяких объяснений вообще. Но не тут-то было, напрасно она надеялась взять Поглума внезапностью. Хватать или не хватать, вязать или не вязать — на этот счет у медведя из рода Поглумов имелись свои собственные, выработанные и устоявшиеся понятия. В этом вопросе он нисколько не путался.

— Нет, я не сниму! — И повторил с удовольствием: — Вот еще! Даже не думай!

— А почему ты не снимешь? — пыталась внести смуту в ясные понятия медведя Золотинка.

Но Поглум достаточно хорошо уже представлял себе, куда заведет его этот скользкий путь: что да отчего, почему и как. Он сделал вид, что не слышит.

— Как тебе у меня нравится?

— Совсем не нравится, — сказала Золотинка, рассчитывая, что медведь не убережется и спросит «почему?» Однако он избежал и этой ловушки.

— Здесь жить можно.

— Почему ты думаешь, что здесь хорошо?

Медведь аж крякнул. Видно было, что Золотинкина настойчивость изрядно ему досаждает.

— Здесь жить можно! — повторил он намного громче. То есть уж очень громко. Рявкнул так, что у Золотинки в ушах зазвенело, и она онемела. Чем и воспользовался Поглум, чтобы окончательно ее добить: — Рукосил могучий человек! Самый могучий! Рукосил — исполин, хозяин! Раньше я не слушался Рукосила. Раньше я убегал, — ревел Поглум, не переставая оглушать Золотинку. — Теперь я не убегаю! Поглум — маленький, Рукосил — большой. Здесь жить можно.

Когда медведь замолчал, наконец, задыхаясь, Золотинка заговорила очень тихо, так тихо, что Поглум должен был посунуться вперед, чтобы услышать.

— Рукосил держит тебя в неволе, в грязном, гнилом месте. Рукосил посадил тебя в клетку, тебя, Поглума из рода Поглумов, которые не едят дохлятины!

— Молчи! — взревел медведь в неподдельной ярости и так хрястнул бочку об пол, что клепки брызнули во все стороны, капуста взорвалась, залепив потолок, морду медвежью и пасть.

Пока ошеломленный собственной яростью Поглум прожевывал последствия взрыва, а также прочищал от них глаза и ноздри, Золотинка позволила себя высказать несколько соображений, благо уши у медведя не были забиты капустой.