Воин с жесткими глазами вдруг резко встал и так грохнул чашей по столу, что она сплющилась. Песня оборвалась. Воин обвел всех тяжелым взглядом:

— В песнях мы все храбрые. А что сделали для возрождения рода? 3аперлиcь тут?

— Ты ведь сам решал, Окассен! — крикнул кто-то.

— Да, решал! — сказал Окассен. — А теперь снова решать надо. Или до смерти за стенами просидим?

Хозяйка сидела, выпрямившись, стискивая пальцами тяжелый родовой браслет. Лицо ее было страшным.

— А с кем нам из-за стен выходить? — громко спросил рыжебородый. — Самые лучшие в земле лежат.

— Значит, выйдем сами, — бросил Окассен. — Пока есть род, мы ему служим. Жизнью и смертью. — Он вдруг повернулся к хозяйке: — Скажи слово, Хель.

Она вздрогнула, будто просыпаясь, встала. Все взгляды скрестились на ней. Мэю вдруг почудилось, что она похожа на сверкающий клинок.

— Род есть, — сказала она тихо, и этот голос громом отдался в их ушах. — И доблесть — не только в песнях. Ты прав, Окассен — нам нельзя оставаться в Ландейле. Здесь нас видят любые глаза. Мы уйдем.

— Что же, город бросить? — недоверчиво спросил низенький смуглый воин со шрамом через все лицо.

— Город бросить — все вернуть, Ивэйн, — ответила Хель. — Город нас сейчас по рукам и ногам вяжет.

— О-сво-бо-дить? — тихо и разделено произнес Окассен, жестким взглядом впиваясь в Хель. Воины замерли, как будто хмель на мгновение слетел с них.

— Последнее же...

— Есть потери тяжелее, — Хель помолчала, коснувшись браслета. И цели выше. Помните, как в той песне — исчезнуть, чтобы вернуться. Мы исчезнем...

— И вернемся, — подхватил Окассен.

Все, кто сидел, встали, и виночерпий застыл. Окассен вырвал из ножен меч и с грохотом бросил его на стол.

— Подчиняюсь тебе во всем, Хель из Торкилсена!

— И я подчиняюсь!

— И я... — один за другим воины клали ладони на рукояти мечей. Мэй, забытый всеми, большими глазами смотрел на эту странную клятву.

— Значат, решили, — проговорила Хель, касаясь пальцами рукояти меча Окассена...

Пир продолжался. Снова пели песни, теперь уже громко и бессвязно. Густой чад стоял в трапезной. С площади неслись веселые вопли. Кто-то уже уронил голову на стол. Мэй чувствовал, что у него слипаются глаза. Он положил куда-то скрипку, прислонился к стене, и вдруг его кто-то взял за руку.

Это была Хель. Мэй даже не заметил, когда она ушла из-за стола. Она была чуть ниже его, такая тоненькая, почему-то притихшая, совсем иная — сколько у нее лиц?!

— Пойдем, — шепотом сказала она. — Они еще долго будут здесь... Зачем это нам?

Мэй пошел за ней. За дверью было совсем темно. Хель шла впереди, потом тихо проговорила:

— Ступеньки.

Лестница вела вверх. То ли Хель замедлила шаг, то ли Мэй поторопился, но наступил на ее шлейф. Хель, вскрикнув, качнулась, и Мэй едва успел подхватить ее.

— Осторожнее, — жалобно сказала девочка, высвобождаясь. И пошла дальше.

Наконец они пришли в небольшую комнату с полукруглым застекленным окном, из которого лился мерцающий свет. Посреди комнаты стояла невероятно широкая кровать под балдахином. Такие кровати Мэй видел когда-то в замке отца. Кроме кровати, в комнате были сундук и деревянное кресло.

Хель подошла к кровати, которая была ей выше пояса, громко вздохнула:

— Ну вот, постель не разобрали. Помоги, Мэй,

«Она запомнила мое имя», — удивленно подумал Мэй. Вдвоем они свалили на пол подушки, стащили покрывало и откинули перину. Мэй хотел взбить ее, но Хель воспротивилась:

— Ни к чему это! Отвернись.

Мэй послушно отвернулся. Хель долго возилась за его спиной, что-то зло шептала, потом затрещала ткань, простучали по полу босые ноги, и Мэй услышал:

— Все. Поворачивайся.

Хель уже взобралась на кровать и взбивала кулачком подушки, устраиваясь поудобнее. Сброшенное платье, как притаившийся звереныш, лежало на полу. Мэй поднял его и долго раскладывал на сундуке, невольно гладя теплый и мягкий бархат. Ему вдруг пришла мысль, что и волосы у нее должны быть такими же — мягкими и теплыми. Ему до смерти захотелось потрогать их, и он покраснел.

— Иди сюда! — позвала Хель. — Поставь кресло поближе и садись. Поговорим.

Мэй с трудом сдвинул тяжелое кресло, подтащил его к кровати. Хель лежала на боку, подперев щеку ладошкой. Светлые волосы, рассыпавшиеся по подушке, бледное лицо, руки — все это казалось туманным, и только глаза, блестевшие от лунного света, были живыми, пристальными.

— Расскажи что-нибудь, — потребовала она, не сводя с него взгляда.

— О чем? — растерялся Мэй.

— О чем хочешь. О себе расскажи.