– Не надо, - вздрогнув и против воли бросая взгляд на лицо парня, тихо прошептала Ферида и отстранилась от него.

– Ты не хочешь ехать со мной?

– Я хочу уехать, - отвечала черкешенка, - но не в Россию. Отвези меня домой, в Черкессию.

– Зачем в Черкессию?
– вопросительно выгнул соболиную бровь Гордей.

– А зачем ты возвращаешься в Россию?

– Это моя родина.

– Вот и Черкессия - моя родина. Я должна вернуться в отчий дом.

– Послушай, дорогая моя, любимая...

– Не надо, - снова прервала его Ферида.

– Что «не надо»?
– уже начиная выходить из себя от ее невозмутимости, раздраженно спросил казак.

– Говорить так не надо, - все так же спокойно пояснила девушка.

– Нет, надо! Надо, потому что я люблю тебя и готов кричать об этом на весь мир! Я могу вечность смотреть на тебя, говорить слова любви, обнимать...

– Не надо, - в третий раз повторила Ферида.
– Обнимать не надо. Смотреть можно, говорить можно, но немного.

– А трогать, значит, нельзя?

– Нельзя, - твердо сказала гордая черкешенка, снова отводя взгляд в сторону, как и приличествует истинной дочери адыгов (адыги - общее название племен Северного Кавказа, т.е. черкесы и кабардинцы вместе).

– Ферида, я ведь не как брат тебя люблю. Хотя, по-моему, даже брат может приобнять за плечи.

– Гордей, я... Я не могу любить тебя.

– Почему?

– Я - черкешенка. Для меня честь дороже жизни.

– А разве в нашей любви есть что-то низкое? Я же сказал, что собираюсь жениться на тебе.

– Мы не можем пожениться, - продолжала стоять на своем Ферида.

– Да почему?
– окончательно выйдя из себя, практически в полный голос выкрикнул Гордей так, что его даже услыхала Айгуль, прогуливающаяся по саду и как раз проходящая под раскрытым окном, у которого разговаривали влюбленные.

– Потому, что ты христианин, а я мусульманка.

Такое объяснение уж никак не могло бы само прийти в голову молодого человека. Ему почему-то ни разу не довелось задуматься о том, что они разного вероисповедания.

– Ферида... Но ведь... ведь мы все равно любим друг друга. Так может, не стоит придавать такое уж большое значение этому обряду. Это же, по сути, просто-напросто дань традициям и способ заткнуть глотки всяким сплетникам. Считай, что Господь Бог... или, там, Аллах уже соеднил нас на небесах.

– Нет, Гордей, - отрицательно покачала головой Ферида.
– Для тебя это, может быть, и простая дань традициям, а для меня это - долг.

– Хорошо...
– наконец сдался казак.
– Но ведь ты согласна просто уехать со мной?

– Я согласна, чтоб ты довез меня до моей родины, - уточнила черкешенка.

– Но если ты вернешься в отчий дом, то мы больше никогда не увидимся.

Ферида горестно вздохнула и кивнула. Она по-прежнему, отвернув лицо от возлюбленного, смотрела в окно, и молодой человек не увидел, что у нее в глазах стояли слезы. Несколько жемчужин, оставляя блестящие дорожки на ее смуглой коже, выкатились из-под ее длинных ресниц и спрятались под покровом хиджаба.

В ту же ночь Гордей, вместо того чтобы спать перед побегом, во всех подробностях пересказал этот разговор Порфирию.

– Мда, попал ты, парень, - качая головой, сказал старый разбойник.
– Но тут как ни крути, а Ферида права.

– Порфирий, а может... А может, силой ее увезти. Я имею в виду в Россию. Не пускать ее в Черкессию. Рано или поздно она будет моей.

– Не дело ты задумал, парень, - нахмурившись, покачал головой старый разбойник.

– Да почему не дело? Она при мне, и оба счастливы.

– Нет, не счастливы. Ты сказал: «она будет моей». Ты можешь только силой заставить ее, а она девушка гордая, не простит тебя никогда. Да и по отношению к любой девушке это не годится.

– Я ж не собираюсь ее силком в постель тащить, - продолжал стоять на своем молодой человек, чувствуя, однако, что Порфирий прав.
– Я трогать ее не буду... пока она сама не захочет.

– А сама она не захочет, Гордей. Для нее это вопрос чести.