В одном я узнаю Териана.

Второго я знаю лишь потому, что у него нет лица. Как и когда я увидела его впервые, в том нацистском тюремном блоке, он высок и хорошо одет, в строгом тёмном костюме.

Однако он не так высок, как третий мужчина... то есть, Ревик.

Где-то в своём сознании я ошарашенно моргаю.

Он все ещё там, когда я возвращаюсь.

Я не могу оторвать от него глаз, даже зная, что Мэйгар смотрит - даже чувствуя его отвращение, как только он замечает мой взгляд.

Ревик одет в то, что, наверное, носили на повседневной основе в тот временной период. Темно-коричневые штаны, белая рубашка с рукавами, закатанными до локтей, подтяжки, ботинки. Его одежда выглядит хорошо пошитой, и он чисто выбрит, все ещё немного тощий, но выглядит значительно здоровее по сравнению с тем разом, когда я видела его в этом времени, в берлинской тюрьме.

Синяки сошли с его подбородка и лица, хотя я все ещё вижу шрамы на шее - один в виде знака вопроса, другой на предплечье, он мне знаком. На мизинце Ревик носит серебряное кольцо, совсем как при нашей встрече в Сан-Франциско.

Моя световая рука рефлексивно взлетает к моему световому горлу.

Я снова гадаю, не принадлежит ли кольцо его жене, Элизе.

Он проводил пальцами по черным волосам, прочищая горло.

– Что мы здесь делаем?
– спрашивает он по-немецки.

Вид его в живых парализует меня.

– ...Я думал, мы с этим покончили, - снова настаивает Ревик.
– Зачем мы здесь?

Териан смеётся. Он доволен своим новым другом. Удовольствие явно искрит в его свете.

– Видите, сэр?
– говорит он.
– Он провёл здесь буквально минуту, а мы уже тратим его время впустую.

– Манеры, Териан, - безликий мужчина хлопает Ревика по плечу.
– Я хотел бы предложить тебе, Рольф, вызов - подумать об этой войне иначе. До сих пор ты воспринимал свою роль в этом конфликте как роль раба. Я бы хотел подтолкнуть тебя изменить эту точку зрения.

Ревик скрещивает руки, в явном раздражении переступая с ноги на ногу.

– Я придерживаюсь доктрины Семёрки о невмешательстве, если это вы имеете в виду под «рабом». Людям как виду должно быть позволено взрослеть без вмешательства. Правила на этот счёт предельно ясны...

– Слова истинного верующего, - бурчит Териан.

Ревик поворачивается, вскидывая бровь.

– А эти тактики в духе школьного двора должны побудить меня отказаться от Кодекса?
– он переводит взгляд на Галейта.
– Потому что я нахожу их немного утомительными... сэр.

– Мы не хотели оскорбить тебя, Ревик. Отнюдь не хотели, - Галейт награждает Териана лёгкой улыбкой.
– Но я задаюсь вопросом, когда в последний раз ты действительно задумывался о словах, которые только что процитировал?

Ревик хмурится, переводя взгляд между ними.

– У меня была уйма времени подумать над ними, - говорит он, и теперь проступают его настоящие эмоции.
– Это не первая их война, в которой я сражался. Я хорошо понимаю аргументы в пользу вмешательства, но от этого оно не выглядит более правильным.

Я вижу, что его гордость задета, особенно молчанием, которое вызвали его слова.

– Я ограничивал их злоупотребления, где мог...
– говорит он.

– Ты ничего не сделал, - спокойно говорит Галейт.

Ревик напрягается.

– Я не согласен.

– Ты был нацистом, «Рольф», - смеётся Териан.
– Они сгоняли твоих людей в газовые камеры, а ты в лучшем случае неодобрительно смотрел со стороны... а в худшем случае расчищал им дорогу своими бронетанковыми войсками!

– Не нужно оскорбляться, Ревик, - говорит Галейт, поднимая руку, чтобы заставить Териана замолчать.
– Проблема не в тебе. Семёрка определённо имеет благие намерения, но они судят мою расу так, словно она - их раса. Но люди - не видящие, Ревик. Люди - обычное сборище человечества - не нуждаются в большей свободе. Они её даже не хотят. А больше всего они хотят, чтобы в мире был смысл. Они хотят быть частью чего-то большего, чем они сами.

Безликий мужчина слабо улыбается, глядя на грязную тренировочную площадку.

– Они хотят, чтобы кто-то им это обеспечил, Рольф, - говорит он уже тише.
– Они не хотят комитет из своих старших коллег. Они не хотят, чтобы правда смещалась вместе с песками мнений, или времени, или прогресса, или точки зрения. Они хотят абсолютную реальность. Ту, что из года в год будет иметь смысл, что бы ни происходило за их пределами. Будут они это контролировать или нет, для них не имеет значения. Они желают иллюзии контроля - безо всякой ответственности.