– Сэгодня - жэнский...

Кстати, про эту грузинку ходила байка. Она, студентка Литературного института, весьма плохо знала русский. И однажды на экзамене профессор Славецкий решил ей помочь - спрашивает: "Натэлла, ответ на какой вопрос вы лучше всего знаете?" - "Это сложный ва-апрос", - невозмутимо ответила Натэлла...

– Послушай, какой жэнский, да?
– передразнил я.
– Сходи к вахтеру и посмотри графык, да. Сэгодня мужык должен быт чыстый, да.

– А подождать ты не можешь?
– появилась другая голова славянской наружности.

– Извините, не могу - коллектив не простит. Так что я раздеваюсь и иду прямо в мою любимую третью кабинку. А за свои ежики в тумане можете не бояться - я сейчас индифферентен.

– А ты нас не изнасилуешь?

– Больше мне делать нечего, - говорю.

– А вот хамить необязательно!
– сказала славянка и исчезла в облаке...

Водные процедуры пошли на пользу - я окончательно посвежел. Правда, в душевой меня искусали комары. Об этих паразитах ходили легенды. Поговаривали, что им не страшен никакой кипяток и ядохимикаты и что однажды от них пострадал драматург по фамилии Гольц. Мол, этот самый Гольц отмокал после продолжительного запоя и закемарил в позе роденовского "Мыслителя". Через час обескровленного и опухшего Гольца увезли на скорой. Больше его никто не видел. Хотя иные утверждали, что никакого драматурга по фамилии Гольц вообще не существовало в природе, а был поэт из Купишкиса. И не Гольц вовсе, а Кулекс Гнус. Другие утверждали, что "Кулекс Гнус" - это пьеса, написанная драматургом Гольцом и собирающая по сей день аншлаги в одном из провинциальных театров...

Вернулся я как раз вовремя. Закуска и водка были готовы. Предотвращая всякие "с легким паром", я закричал:

– Наливайте, а то сумерки в голове!..

Оказалось, далеко не все пошли на лекции. Вскоре в мою комнату стало набиваться страждущее студенчество. Саша Лекух, прозаик из темного хутора дружественной нам Украины, принес кусок засоленного порося. Сыктывкарский поэт Игорь Вавилов разыскал стулья. Пришлось еще раза два бегать за водкой. Попеременное тостирование сменилось хором. Каждый выбрал себе собеседника и делился переживаниями. Только Стасик обращался к чему-то абстрактному, запрокинув голову:

– Допустим, вселенная конечная...

– Не-е, Есенин мне не нравится, - говорил поэт-заумист Олег Ядыкин просто поэту Гене Юшкову.
– Я вообще против балалаечнины в поэзии...

– Но если вселенная конечна, то за этим концом опять же что-то должно быть...
– продолжал Стасик.

– Да ты пойми, - убеждал Игорь Вавилов Сашу Лекуха, - Пушкин и Лермонтов - это совершенно разные вещи. Пушкин - это попса, а Лермонтов рок!..

– Не надо мне Есенина цитировать! Я его и так знаю. Ты лучше настоящих поэтов почитай - Борис Пастернак, Темичджан Мормыш-Ула...

– А имеет ли это нечто конец или не имеет?..

– Вавилов, ты наивен! Неужели ты думаешь, что можно провести точную границу между поэзией и прозой? Ну, допустим, "лучшие слова в лучшем порядке". А в прозе - не так?..

– Поэзия везде, где есть внешнее усилие стиля.

– Значит, вселенная бесконечна...

– Не надо мне Есенина цитировать! Ты еще скажи, что Высоцкий - поэт... "Шура, поезжайте в Киев..."

– Что значит - внешнее усилие? Внешнее усилие - это в туалете.

– Сноб всегда считает себя просвещенным.

– Мальчики, не ссорьтесь!..
– вступалась Нинка.

– Но ничто не может быть бесконечным...
– Стасик был возбужден и светился иконостасом.

Я откровенно загрустил. Литературоведения мне и на семинарах хватало, а от философии, того гляди, и так в запой уйду. Я загасил окурок и пошел в туалет. Писсуар своим видом говорил о возмутительности происходящего. На двери кабинки кто-то вывел каллиграфическим почерком:

А в деревне Серево

есть большое дерево:

под ветвями - котяхи...

Все бы вам - "ха-ха, хи-хи..."

Поистине, неистощима творческая сила. И неисчерпаемы причины, ее порождающие... А вообще, стены общественных туалетов уже давно стали напоминать мне самиздатовскую литературу. Та же безмеркантильность и тот же порыв к чистому искусству. Правда, тематика пока еще хромает...

Возвращаясь, я осознал, насколько пьян. Еще два-три тоста - и иссякну. Не заходя в комнату, я вызвал Нинку:

– Пойдем к тебе, - предлагаю.

– Зачем?

– Потискаемся.

– А как же остальные?

– А зачем мне сподвижники?..

Проснулся я уже за полночь. Кряхтя, доковылял до стола и надолго присосался к бутылке с водой. Казалось, кто-то скрутил мои мозги колючей проволокой. Меня трясло.

Нинка тоже не обрадовалась пробуждению. Жестом попросила воды.

Я оделся и пошел умываться - нужно было смыть с ресниц запекшиеся слезы. Были слышно, что во многих комнатах гуляют. Пора начинать соображать насчет подлечиться.