Он пожимает плечами.

— Мне как-то все равно.

— Потому, что ты точно знаешь, что ты ей понравишься, — слегка раздраженно отвечаю я, потому что он даже не хочет меня понять, как мне страшно, и я нервничаю. — Твой отец — правящий король. Он, вероятно, возлагает большие надежды на женщину, которая станет твоей женой, а я даже не знаю, что мне следует делать при встрече с ним. Реверанс или что-то еще?

— Роза, ты мне доверяешь?

— Да.

— Тогда расслабься. Все будет хорошо. Я не хочу, чтобы ты вела себя как-то по-другому, чем всегда, хорошо? И я не хочу, чтобы ты делала перед ним реверанс или перед кем-то другим. Мы все равны. Его кровь не чище твоей.

— Но…

— Никаких «но». Нам не придется следовать королевскому этикету, как ты его представляешь, мы будем вести себя, как вполне обычные люди. Мы весело проведем время, и я познакомлю тебя с отцом и Линией.

— Я даже не знаю, как к нему обращаться.

— Его Величество.

Я с трудом сглатываю.

— Видишь, я этого не знала, а ты мне не сказал, пока я не спросила. Что еще мне следует знать?

— Послушай, наш полет займет два часа, за это время ты сможешь меня спросить обо всем, хорошо?

— Согласна.

Данте вдавливает педаль газа, и Ferrari срывается с места, как гепард за антилопой через саванну. Он виртуозно лавирует по узким улочкам на страшный скорости.

— Ты уверен, что Серджио забрал мои сумки и доставит их к самолету? — Спрашиваю я, держась за ручку двери.

— Да, он очень надежен, — говорит Данте, поворачиваясь ко мне лицом.

— Нееееет, смотри на дорогу, — кричу я.

Визг шин прерывает нашу поездку. Единственный самолет стоит на взлетной полосе.

— Мы не пойдем к терминалу?

— Нет.

Я вижу герб на борту самолета.

— Это ваш семейный самолет?

— Нет, он лично мой, и я буду пилотировать его сам, — отвечает он.

Я тут же от ужаса открываю рот.

— Ты же не собираешься управлять этой штуковиной, не так ли?

— Хочу тебя заверить, что я очень хороший пилот. Лучший в своем классе, вообще-то. Ты будешь в полной безопасности.

— Нет, — качая головой, замечаю я. — Если ты управляешь самолетом также, как и водишь машину, я полечу бизнес-классом.

Данте улыбается.

— До чего же ты милая, никогда не знаешь, что выйдет из твоего милого ротика.

— Самый громкий крик, вот, что выйдет из моего рта, если ты сядешь за штурвал, — ворчу я.

— Поверь мне, это будет самый плавный полет, который у тебя когда-либо был, — уверяет он. Я смотрю на лобовое стекло, удивляясь про себя, насколько изменилась моя жизнь, пока он вылезает из машины и подходит ко мне, чтобы открыть дверцу. — Пойдем, я познакомлю тебе со своей маленькой игрушкой.

— Если ты разобьешь эту штуку, и я умру, я... Я буду преследовать тебя вечно, — предупреждаю я, он берет меня за руку и помогает мне вылезти из мягкого, глубокого кресла.

— Договорились, — бормочет он, прижимая меня к себе.

Он такой теплый, руки такие уверенные и сильные. Я заглядываю ему в глаза. На солнце он выглядит как потрясающая греческая статуя. Каждая линия совершенна. Мне хочется пососать его губы, хочется проглотить его... испить.

Я отворачиваюсь, чтобы он не увидел, как я влюблена в него. Делаю вид, что нахмурившись внимательно разглядываю сиденье машины.

— Скоро я стану такой огромной, что не смогу самостоятельно выйти из этой машины.

— Тогда мы будем ездить на Bentley, и я приклею на бампер одну из этих смешных наклеек «Беременная женщина на борту», — поддразнивает он, и я чувствую его теплое дыхание на своей шеи. Наконец, я отлипаюсь от него, и мы идем к трапу самолета, к моему облегчению, по стойке смирно стоит человек в форме пилота и стюардесса. Может, Данте пошутил надо мной.

— Я точно вижу пилота?

— Да, он — пилот.

— Значит ты не будешь управлять самолетом? — С надеждой спрашиваю я.

— Извини, он второй пилот.

Внезапно я чувствую, как в глазах собираются слезы, поэтому останавливаюсь.

— Что случилось, bella?

— Я... Я... не знаю, — говорю я, слезы текут по щекам. — Я никогда не была такой. Обычно я сильная и уверенная. Должно быть, гормоны сходят с ума, но мне кажется, лучше бы ты оставался тем умасливающем ублюдком-плейбоем, чем сейчас.

— О, детка, — нежно говорит он, вытирая слезы с моих щек. — Я все тот же самоуверенный ублюдок-плейбой. Ничего не изменилось.