– И куда дальше? – тихо и неуверенно спросил Сигон. – И кто все эти люди, вообще?

– Сочувствующие, - туманно ответил я. – Идём пока вниз, а там уже разберёмся, куда и зачем.

Если у ворот было тихо, то чем ниже мы спускались, тем различимее становился специфический шум, доносящийся от трактира. Кому-то явно били морду, кто-то орал задорное, про русалку и черепаху, а кого-то просто тошнило у стены. Впрочем, все веселящиеся уже находились в том славном состоянии, когда не рискуешь далеко отходить от двери трактира. Чтобы не потеряться.

– Надеюсь, нам – не туда, - мотнула головой Вайолетта. Её лицо, при виде пьяных матросов, уже не отражало ужас, как прежде. Отвращение – да, но хорошо заметно, как девица пообвыклась.

– А как я на это надеюсь! – сказал я, осматриваясь. Кору вроде знал, что делает. Едва ли бы он стал посылать нас к капитану, который усасывается до морских чертей в шумном трактире.

– А вон то – не наши лошади? – спросил Сигон, вытягивая шею и указывая пальцем в сторону. Сейчас, как никогда, стало ясно, насколько граф ещё юн. Впрочем, симпатии к нему это не прибавило.

– Наши, - кивнул я. – Идём.

Животных привязали к деревянной ограде причала. Рядом с ними уже стоял зевающий матрос и чесал затылок. Видимо силился понять, откуда тут появились эти четвероногие штуки. Насколько мне было известно, большинство водоплавающих крайне не любили передвигаться верхом. И лошадей терпеть не могли.

– Руки убери, - сказал я и полез в карман, где лежала монета Кору. – Ваша лохань?

– Язык придержи, - у матроса ощущался сильный сингалонский акцент. Только они так растягивают гласные.
– Какого дьявола тут делают сухопутные крысы? Лялечку нам привели?

Шу набычился и сжал кулаки. Матрос отступил, сплюнул в воду и заложил кулаки за пояс. Там, ходившие на бекасах, хранили крохотные, остро заточенные клинки. Можно – по горлу полоснуть, а можно и метнуть. Как карта ляжет.

– Ша! – сказал я и достал ржавый золотой. Матрос наклонил голову и прищурился. – Лаведа Сирый вас водит?

– А если так, то что? – обожаю разговаривать с сингалонцами: они всегда отвечают вопросом на вопрос. Обменяешься с ними парой фраз и тянет придушить говнюка.

Я швырнул монету, и моряк ловко поймал её. Поднёс к глазам и прищур стал сильнее.

– Так – это же лажа!
– удивлённо сказал матрос. – Причём, фуфловая лажа. Иди, дурных поищи.

– Заткнись и отнеси капитану, - сказал я. – Не представляешь, как н обрадуется. Расцелует тебя.

– Сам с ним целуйся, - матрос показал Сигону неприличный жест и ловко взобрался по палке с поперечными перекладинами. Лестница или как называли её водоплавающие, трап, вела на борт потрёпанного бекаса. На борту корабля кто-то изобразил уродливую утку и написал: «Лебедь».

– А как мы станем подниматься на это…На эту, - Вайолетта с сомнением осматривала кривые грязные «ступени». – Оно же такое грязное, да ещё и скользкое!

Я не прислушивался к её словам. И к ворчанию Сигона, что он «всем покажет», тоже. Над нашими головами раздавалась скороговорка недовольных голосов. Матрос что-то объяснял, а его то и дело перебивали, поминая какой-то «тот случай».

Наконец перебранка закончилась и над бортом бекаса появилась смуглая физиономия с копной иссиня-чёрных волос. Взгляд карих глаз пробежался по нам, задержался на мне и окончательно остановился на принцессе. Неизвестный сложил губы трубочкой и присвистнул. Потом вернулся ко мне.

– Жирный засранец злоупотребляет моей добротой, - сказал мужчина.

– Не только твоей и не только добротой, но точно злоупотребляет, - согласился я. – Однако он обещал, что ты нас возьмёшь.

– Нет, но какая ляля! – пробормотал собеседник и махнул рукой. – Давайте, бездельники.

Через борт перебросили толстую широкую доску, конец которой с грохотом упал на причал. Лошади испуганно заржали, а Вайолетта шарахнулась в сторону. На бекасе начали хохотать.

– Не обращайте внимание на этих грубых мужланов, - брюнет отбросил волосы со лба. – Поднимайтесь на борт Лебедя и чувствуйте себя, как в королевском дворце.

9.

А как утро настало,

Тучи небо нагнало,

И холодным дождём зарыдало.

А как утро настало,

Смелость ветром украло,

Сердце камнем к пяткам упало.

Казнь убийцы.

Лаведа выглядел бодрым, точно и не влил в себя четыре стакана Золотого Рассвета – креплёного портейнского. Я хорошо знал о предательских свойствах сладкого напитка, поэтому употреблял его крайне осторожно. На вкус вино напоминало взвар, типа ого, что варят бабки в деревнях, но способно запросто свалить с копыт любого здоровяка в самый неожиданный момент.