Я же так и стою на дурацком помосте, не имея в запасе даже пары капель моральных сил, чтобы уйти. Кажется, стоит сделать шаг — и мои ноги треснут, словно спички. В голове сплошная каша, в душе — раздрай, а на губах… улыбка? Трогаю пальцами складки в уголках губ — в самом деле, улыбаюсь. И плачу одновременно. Нет, нет, нет, этого всего — слишком много для меня одной. Это мне совсем не нужно, это не то, чего я хочу.

Обхватываю себя руками, скребу ногтями плечи, пытаясь соединить вместе края моей безопасной раковины, но ничего не выходит. Она трещит, крошится, распадается на такие мелкие кусочки, что потребуются не один день или даже месяц, чтобы собрать их вместе.

Дверь открывается — и Рэм идет ко мне. Как? Неужели все кончилось? Где Костя?

— Я тебя убью, если хоть пальцем меня тронешь, — предупреждаю я. Голос дрожит, зуб на зуб не попадает.

— Да по хрену! — взрывается он, обнимает мое лицо ладонями, словно я самый ценный трофей в мире — и жестко, до боли, до вкуса крови во рту, атакует мои губы поцелуем.

Я бью его: колочу по груди, по плечам, ногтями впиваюсь ему в волосы, но правда в том, что на самом деле это лишь отчаянная попытка спастись от того, что меня разрушает. Его губы слишком требовательные, его пальцы у меня на щеках шершавые, жесткие, а наш поцелуй на вкус как Кровавая Мери: обжигающий, горький, пьяный.

— Я задыхаюсь, задыхаюсь… Не дай мне умереть, пожалуйста, — молю я. Кажется, сердце вот-вот остановится.

— Дыши мной, — приказывает мой доберман.

И я сдаюсь на милость победителя.

Мне кажется, что я полностью потеряюсь в этом поцелуе. Как будто мы становимся одним целым, связанным чем-то большим, чем просто прикосновение губ. Я отчаянно цепляюсь в плечи своему доберману, практически уверенная, что просто рухну без опоры. А он не делает совсем ничего, чтобы облегчить мое положение. Просто яростно, с голодной жаждой продолжает покорять мои губы. Раскрывает их требовательно, как собственник, который выкупил право единоличного мной владения. И его язык жалит мой рот, вторгается внутрь, приглашает и манить ответить ему тем же.

Это так… сладко и необычно. Это совсем не мокро и не скользко, и не противно. Не хочется отодвинуться и брезгливо вытереть губы тыльной стороной ладони. Хочется вручить себя этому наглецу, потому что сегодня он меня заслужил. И мне отчего-то до щекотки в области сердца приятно быть его призом.

— Учить тебя целоваться и учить, — посмеивается Рэм, когда мы, тяжело дыша, отрываемся друг от друга. Он все еще поглаживает мои щеки большими пальцами и выглядит таким довольным, что хочется снова ему врезать. — С удовольствием дам тебе много-много уроков поцелуев, Бон-Бон.

Я пытаюсь отодвинуться, спасти то немногое, что осталось от моего самообладания, но вдруг понимаю, что хочу еще минутку наслаждаться моментом. Мне нужен этот взгляд, этот запах мандаринов, кориандра и эта неповторимая «нота сердца» на моих губах. Облизываюсь, и по искоркам веселья в черном взгляде догадываюсь, что Рэм доволен.

— Это вообще ничего не значит, — фыркаю я в ответ. Даже хорошо, что он так уверен в том, что борьба закончена моей полной капитуляций. Это, пусть немного, но отрезвляет, напоминает мне, что бабника не исправить. И даже такой умнице и красавце как я это вряд ли по силам. Поэтому сейчас самое время спускаться с небес на землю. — Просто поцелуй. Подумаешь, было бы из-за чего переполох устраивать.

— Ты врешь, — говорит Рэм. Уверен в себе на все сто процентов, и это подбрасывает дровишек в костер моей злости. Слава богу, потому что, я чуть было не начала забывать, кто он такой.

— А ты слишком много о себе думаешь, доберман.

— Прекращай звать меня, как свою ручную собачонку, — немного распаляется он и резко тянет меня на себя.

Грязный трюк, ведь, чтобы не упасть, мне приходится вцепиться ему в плечи и наши лица снова предательски близко, и мне, как в тот день в парке, хочется почувствовать приятную шершавость его щетины у себя на щеке и губах. Я должна избавиться от этого наваждения, найти соломинку, которая поможет мне окончательно не утонуть в болоте под названием Рэм. Отчаянно ищу повод его ненавидеть, презирать, да хотя бы просто испытывать к нему отвращение. Он не приехал на мой День Рождения, хоть обещал. Он променял меня на компанию парочки потаскух.

— Чем тебе не нравится кличка? — спрашиваю чуть смелее, потому что мысль о нем и двух шлюхах в одной постели действует на меня, как красная тряпка на быка. Идеально. То, что нужно. — Если бы я считала тебя ручной собачонкой, то звала бы Шариком или Тузиком, или пекинесом на худой конец. И потом, ты ведь и правда ручной сейчас. Так хочется залезть мне в трусики, что будешь следом ходить и хвостиком вилять, стоит мне пальцами щелкнуть. Думаешь, ты такой крутой, осчастливил меня королевским вниманием. — Все-таки я непревзойденная актриса, потому что в эту минуту я верю сама себе, хоть вряд ли эти слова ранят его больнее, чем меня. Практически чувствую, как вспыхнувшее в груди тепло обледеневает, а все бабочки в животе вспыхивают и превращаются в пепел. — Ты просто делаешь то, что я хочу. Не ты решил, что у нас будет поцелуй. Это я решила и позволила. И, знаешь, в общем… так себе получилось. Оно того не стоило.

Рэм медленно отступает. Пусть всего на пару шагов, но я мысленно издаю вздох облегчения. По крайней мере теперь между нами есть метр пространства, и я могу дышать без опаски броситься ему на шею.

— Еще один спектакль, да? — спрашивает Рэм голосом, которым впору рассекать алмаз. — Еще одно представление, Бон-Бон? Не маловато ли зрителей?

— В самый раз. — Я обвожу магазин фальшивым заинтересованным взглядом, отмечаю, что теперь уже мы с доберманом оказались в центре внимания. И почему людям так жизненно необходимо быть зрителями в первых рядах спектакля под названием «Чужая жизнь»? — Мне кажется, самое время поспешить за Ольгой. Поверь, я знаю таких женщин: пара ласковых слов, щедрый подарок, одна ночь вместе и кофе в постель — и она с радостью побежит в ЗАГС. А про это все, — обвожу пространство широким взмахом руки, — скажешь, что просто хотел оживить ваши чувства и вызвать у нее ревность.