– Сам Сьерра? – воскликнул он. – Сьерра – «Аргентинец»?

Работник утвердительно кивнул.

– Собственно персоной. Сам Сьерра, «Аргентинец», хозяин и господин над всеми нами, прибудет завтра и пусть сам дьявол поможет нам.

– И зачем он едет?

– А ни за чем хорошим…Сьерра и шага не сделает, если на это не будет какой-нибудь причины. И если он выбрался из Манауса и провел в пути двадцать дней, то у него имеются на то весьма веские причины.

«Северянин» повернулся к Говарду, тот только что расположился в своем гамаке.

– Слушай, «Гринго», будет лучше, если ты на несколько дней уйдешь в лес. Ходят слухи, что он не испытывает к тебе особенной симпатии. Может он едет по твою душу.

– Так или иначе, все равно придется сдохнуть, – мрачно прокомментировал «Гринго», даже не повернув головы. – Какая разница от чего: от лихорадки или от рук этого сукина сына? Чем быстрей – тем лучше.

– Если Сьерра захочет расправиться с тобой, – многозначительно заметил один из пеонов, – то особенно спешить не будет. Я своими глазами видел, как он убивал людей десятью разными способами. Например, он может швырнуть тебя к муравьям на съедение.

– Или отдать пираньям, – добавил другой.

– Или накормить тобой анаконду.

– Премного благодарен, – спокойно отвечал рыжий. – Вы очень любезны, но кое в чем я совершенно уверен: я не собираюсь бежать впереди этого «Аргентинца». Если он приедет сюда, то я здесь, жду его…

Как и предупреждали охранники с порогов, флотилия пирог, принадлежащих Сьерре, причалила к пристани ранчо на следующий день.

Среди сопровождающих «Аргентинца» была его любовница Клаудия, та, из-за которой Говард и попал на каучуковые плантации, а также семь телохранителей и около восьмидесяти индейцев-рабов, чей вид, очень отличающийся от облика индейцев, обитавших в округе, удивил всех сборщиков каучука – были они светлокожие и говорили на языке, который даже индейцы, работающие на ранчо, понимали с большим трудом.

Кармело Сьерра, худой, нервный, с тонкими, несерьезными усиками и напомаженными, прилизанными волосами под белым, без единого пятнышка, сомбреро, выпрыгнул на берег первым. Он терпеливо принял объятия и поздравления с прибытием от управляющего Жоао и остальных членов банды, что были оставлены им здесь следить за порядком и рабочими.

Все серингейрос в этот день получили специальный приказ не выходить на работу в лес, должны были оставаться на ранчо, чтобы хозяин имел возможность лично проинспектировать их, и сейчас стояли, выстроившись в ряд напротив самой большой из хижин, почти у самой воды.

Сопровождаемый со всех сторон телохранителями, что шли с ружьями наизготовку, он двинулся вдоль строя рабов, осматривая каждого самым внимательным образом. Поравнявшись с американцем, он улыбнулся:

– Приветствую, «Гринго»! Не ожидал найти тебя живым.

– Как видишь. Еще держусь. Сельве не получилось справиться со мной.

– Но это ненадолго, – обнадежил его Сьерра. Заметив мрачное и напряженное выражение лица Говарда, добавил:

– Не беспокойся. В мои планы не входит сократить срок твоего пребывания здесь. Такое положение дел меня вполне устраивает, от тебя живого пользы больше, чем от мертвого.

Потом, обернувшись в сторону девушки, что выбиралась из лодки на берег, опираясь на плечо темнокожей служанки, крикнул:

–Клаудия! Смотри кто здесь!..

Клаудия еще раньше заметила присутствие Говрада, но виду не показала. Однако подошла и встала напротив, рядом с тем, кто, судя по всему, был и ее хозяином также. Была она молода, лет двадцать пять, не больше, но выглядела очень утомленной, в каждом ее жесте сквозила бесконечная усталость, от чего казалась старше своих лет. Выражение лица у неё было, как у женщины потерявшей всякую надежду на то, что жизнь когда-нибудь изменится в лучшую сторону.

Родом она была из Венесуэлы. Когда-то весь Каркас лежал у ее ног, и все складывалось для нее самым замечательным образом, пока на жизненном пути не появился богатый владелец каучуковых плантаций из Сьюдад-Боливар, тогда его состояние насчитывало несколько миллионов фунтов стерлингов. Они поженились, и он увез ее в сельву, где, спустя три месяца, и был убит своими же людьми.

В качестве военного трофея она перешла в собственность управляющего плантациями, он же убийца ее мужа, и кто, спасаясь от венесуэльского правосудия, не отпускал ее от себя ни на шаг и таскал за собой через все джунгли от Альто Ориноко и Касикьяре, и Рио Негро, до самого Манауса, где и продал «Аргентинцу».

А сейчас Сьерре зачем-то потребовалось взять девушку с собой в эту инспекционную поездку на плантации, и длительное путешествие по рекам совсем измотало ее.

– Помнишь Говарда? – насмешливо спросил «Аргентинец».– Посмотри, это уже не тот великолепный ковбой, которого ты знала. Теперь это не больше, чем грязный, голодный работник с моей плантации, раб, что поползет туда, куда ему укажут, лишь бы выбраться из этих джунглей.

Говард внимательно посмотрел ему в глаза.

– Я никогда не буду ползать, – ответил он, – ни перед тобой, ни перед кем-нибудь вообще и ты это знаешь.