— Не смей лгать мне. НЕ. СМЕЙ. ЛГАТЬ.

И снова от себя отбросить, чтобы не убить. Не сорваться и не свернуть эту тонкую шею.

— Не смей говорить о любви. Такая, как ты… такая тварь неспособна любить. И не смей называть выродка Бельского моим.

— Бельский бесплоден, Саша. У него никогда не будет и не было детей.

Я смотрела на его лицо, искаженное бешенством, на жилку, пульсирующую на лбу, на стиснутые в кулаки пальцы.

— Как и у меня… после… — осеклась и усмехнулась. — Не было лжи. Я носила твоего ребенка, а ты от нас отказался. Вот она, вся правда. И знаешь… я рада, что ты нашел меня и привез сюда. Наконец-то, вся эта ложь, лицемерие, игра, все закончилось. И ты… ты тоже для меня здесь заканчиваешься. Потому что нет тебя больше. Есть монстр, убийца, нелюдь… а моего Саши нет. Он умер… Когда-то я себе обещала, что, если его не станет, не станет и меня.

Подошла к нему совсем близко и вцепилась в воротник черной рубашки, чувствуя, как срываюсь.

— Где мой Саша? Куда ты его дел? Зачем ты его убил?

Наверное, так не лгут. Не обманывают вот так сразу, без подготовки. Впрочем, если этот вариант уже был продуман… и если ты актриса с кучей кинопремий за свой драгоценный талант, то ложь становится не просто второй кожей, а легко заменяет первую.

— Сдох твой Саша. Да и не было его никогда. Не было, — от себя руки ее убрал и к лицу склонился, — был только нелюдь. Идиот, поверивший в любовь самой красивой и самой циничной девушки. А идиоты, они всегда умирают, Ассоль. Девочка с самыми зелеными глазами и пустотой в сердце. Знаешь ли ты, что твой жалкий муженек уже несколько часов в моей клетке томится? Трусливый шакал… стоит мне лишь взять нож и приставить к его горлу, и он протявкает мне всю правду.

И даже не вздрогнула. Ни грамма удивления в глазах или хотя бы сожаления.

— Настолько безразлична чужая жизнь? А, Ассоль?

И на мгновение замолчать, ожидая реакции… которой по-прежнему ноль. Ноль.

— Что ты такое? ЧТО.ТЫ. ТАКОЕ? Почему тебе наплевать на жизнь своего мужчины и в то же время ты спасаешь чужого ребенка?

— У детей есть впереди целое будущее, шансы… а Витя… Витя, как и моя мать, все за деньги, все ради выгоды.

Смотрю куда-то в никуда…

— Он не заслужил смерти, я его жизнь в ад превратила. Ни любви, ни счастья он со мной не нашел. Витя неплохой… нет. Не жестокий. Зря ты его пытаешь. Не был он со мной почти за эти годы. Не подпускала его.

Потом в глаза Саше посмотрела и сильнее впилась в воротник его рубашки.

— Можешь не верить… ничему не верь. Это не имеет никакого значения. А Витя… если я буду умолять не убивать его, он умрет долго и мучительно. А так, может, ты это сделаешь быстро.

— А ты? Ты не как твоя мать?

Она все сильнее цепляется за мою рубашку, а меня потряхивает в ответ на этот жест. Нельзя так реагировать на женщину, которую вдоль и поперек изучил. Нельзя возбуждаться при таком разговоре… возбуждаться на женщину, которую трахал всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Так не бывает у нормальных людей. Чтобы по истечении долгих лет только на нее одну стояло так, что приходится собственные зубы в крошево стискивать, иначе сорвешься.

— Ты не ради выгоды тогда? И сейчас? Все ближе и ближе… не ради выгоды?

Он так странно выглядел сейчас… словно сквозь ярость прорвалось какое-то дикое отчаяние, боль невыносимая, и в глазах его заблестела, складкой между бровей пролегла.

— Какая мне выгода от любви к тебе, Саша? Где ты выгоду эту увидел? — не выдержала, лицо его руками сжала, — Бежать с тобой куда глаза глядят, наплевав на мать? В тюрьме у тебя в ногах валяться? На кокаине всю жизнь сидеть… или здесь пощады вымаливать?

Сильнее скулы его стиснула, потом грубо в волосы зарылась и что есть мочи сжала, начиная дрожать всем телом.

— Не щади. Моя выгода только в одном — сдохнуть здесь где-то недалеко от тебя, чтоб приходил кости мои проклинать. Но приходил, Саша, слышишь? Приходил и не смел забывать. Вот моя выгода. Нравится она тебе?

И лбом к его лбу прислонилась.

— Не вижу. Права ты. Ни хрена я не вижу, — обхватывая ее за талию и прижимая к себе. Не знаю, зачем. Инстинктивно. Чтобы согрелась. Чтобы не дрожала. Холодно ей. Как и мне. Окна все наглухо, а нас морозит обоих. Потому что холод, он изнутри идет, прет шквальным ветром, до костей пробирает, и, кажется, даже дыхание ледяным стало.

— Я слепой всегда с тобой. Слепой, потому что только тебя видел всегда. Потому что на тебя одну только всегда смотрел. А надо было на себя.

Не сдержал нервного смеха, предательски вырвавшегося откуда-то из горла.

— На себя и знать, что ни хрена такая, как ты, такому, как я, не могла светить. Так, иногда вспыхивать, как лампочка, и тут же потухать, погружать в абсолютный мрак. Не бежала ты со мной. И на мать не плевала никогда. Я фотографии видел, девочка.

Сильнее впиваясь коченеющими пальцами ей в поясницу, чтобы прижать к себе еще больше.