Но уж Нырша-то напротив ворот торчал не ради примерки, как пробраться на двор – у него здесь свое дело имелось. Отец с братьями велели высмотреть одну ловкую заразу, что намедни случайно попалась им на глаза. Да так, что глазам тем они не поверили. Вот и турнули меньшого проследить за внучкой старого Бати, неведомо откуда и взявшейся годков пять тому назад. Ее вон и бабка Отрыжка внучкой кличет, а того быть не может! Ибо всем известно: так и не сошлась разбойничья вдовица с Батей, как тот ее не уламывал. Где ж тут внучке-то объявиться, коли деток не было – нескладуха. Нырша пренебрежительно сплюнул, утер губы и вдруг напрягся: на дворе боярина кто-то шумнул. Трое конюхов, что вывели к высокому бескрайнему крыльцу двух оседланных скакунов, заржали, явно кого-то подзуживая. Мол, гони ее блохастую, поленом ее паскуду! Шум со смехом и гиканьем докатился до середки двора, где Нырше уж все видать, как на ладони. Откуда-то слева туда выкатилась облезлая собачонка. Она ловко уворачивалась от пытающихся ее приголубить палками дворовых. Не менее десятка здоровых лбов тщились окружить псину и забить ради пустой потехи. Но та уходила из-под шарахающих о землю дрынов с ловкостью малька на мелководье.

А на крыльцо выплыл и сам боярин Надослав. Не побрезговал, вылез проводить высокого статного гостя в дорогой черненой кольчуге и мягких южного кроя темных сапогах. Да при двух мечах, чьи рукояти торчали за плечами. И плащ, и штаны и поручи у гостя тоже были черней ночи. И лишь серебряная пряжка, крепившая на плече плащ, да такая же на поясе торчали бельмом на глазу. Гость был еще совсем молод, но статью тянул на зрелого мужика. Особо из-за хмурого, грубого, будто вытесанного топором, широкого лица: тяжелые густые брови, вдавленные в череп серые глаза, прямой перебитый нос. Да коротенькая бородка – скорей, щетина запущенная, до которой все не доходят руки. Как и до небрежно стриженой башки с торчащей, будто солома, светлой волосней.

– Таймир! – невольно выдохнул со злобой Нырша. – Падла…

Полусотник дружины Тайной управы пренебрежительно глянул на шутовскую охоту дворовых. Пожал боярину руку, будто равному, и сбежал с крыльца. Хозяин тотчас скрылся в хоромине, даже не приструнив струхнувших шкодников. Полусотник забрал у конюха повод. Но со двора пошел пешком, а не вымахнул верхом, как ему оно привычней. Нырша, опомнившись, бросил пялиться на ненавистного державника. И тут заметил, как вывалившись за ворота, собачонка юркнула под груженый мешками воз, пристроенный прямо тут же под стеной. Нырша рванул через улицу к возу, страшась не поспеть! И оттого дважды врезался в прохожий люд. Добро, хоть в мужиков, а то за баб одной руганью не отделался – шею намнут.

При своих двенадцати летах он был худ, но слишком долговяз. Потому-то, приникнув к стене у воза, присел, дабы заглянуть под него. Глянул и отвалил челюсть, будто сопляк малахольный: под возом заместо псины притаилась на корточках та самая внучка Бати. С виду годков семи-восьми, в пацанячих штанах, сапожках и рубахе под пояском. Все не дерюжное, а из тонкой замши, что носили лишь княжата с боярчатами, только не цветной, а невзрачной серой. Девчонка резко обернулась на него, да Нырша успел прихватить ее за ногу и дернуть на себя. Паршивка зашипела и попыталась лягнуть его второй ногой, но он цапнул и ее. Выезжая из-под воза на заднице, девчонка все шипела, а показавшись целиком, вдруг завизжала тоненько и пронзительно. Нырша ринулся, было, заткнуть ей пасть, но тут и сам завопил от жгучей боли в плече. Его скрутило в бараний рог. Из глаз брызнули досадные слезы, а над головой раздался знакомый ненавистный голос:

– Тока дернись. Руку вырву.

Трижды проклятый Таймир швырнул его наземь и сверху придавил ножищей. А руку протянул скукожившейся на заднице, малявке и повелел:

– Поднимайся.

Эта гадина так вцепилась в его руку, будто тонула в омуте, и державник вздернул ее на ноги

– Ты чья? – сухо осведомился он.

Девчонка – Нырша видал, изогнув шею – состроила столь горестную рожицу, что у любого слезу вышибет. Таймир купился – орясина тупорылая – и голос его помягчел:

– Напугалась? Не бойся. Он тебя боле и пальцем не коснется. Так чья ты будешь?

Она лишь моргала жалобно и всхлипывала, а в темных глазищах у поганки ни слезинки. Да еще одежка из замши – кто на такую голос повысит, спутав ее с уличным отрепьем? Нырша резко дернулся, стараясь выкрутиться из-под тяжелой ноги. Но Таймира на мякине не проведешь: тюкнул его по затылку, и все, беспамятство. Державник снял ногу с обмякшего тела и присел, подтянув к себе малую. Погладил по необычайно светлой при таких темных глазенках головке. По красиво уложенной на макушке корзинке из пепельных косичек.

– Погоди, – сказал он.

Поднялся и шагнул к невозмутимо торчащему посередь улицы коню. Сунул руку в седельную суму, покопошился в недрах и выудил большой сахарный леденец. Обернулся…

– Дак вроде была малая, – подтвердил ближайший к нему зевака. – Тока-тока туточки торчала. Ан пропала.

– Вроде под воз шмыгнула, – поведала державнику рыхлая баба, которую аж распирало от любопытства.

Таймир присел – из-под воза на него пялилась та самая собачонка, что гоняли дворовые боярина Крепши. Она бездумно зыркнула на присевшего воина и принялась выкусывать блох с тощего бока. Отправившая его под воз баба, вытаращила глаза. Клялась и божилась, что девка залезла под воз. Но полусотник уже ее не слушал – он тихохонько присвистнул. Огладил подошедшего коня, с ленцой забрался в седло и двинул прочь по улице под ядреный хохот зевак. Те лезли под воз любоваться на псину. И зубоскалили, раздразнив услужливую бабу до визга и кулачной расправы над особо рьяными насмешниками. Ныршу же двое дружинников привычно распяли промеж двух коней и потащили вслед за полусотником. Собачонка, дотоле спокойно взиравшая на веселье публики, вдруг проскользнула сквозь лес ног и потрусила за всадниками.

– Ты глянь, сюда за нами приперлась, – добродушно усмехнулся дюжий дружинник средних лет, швырнув скулящего Ныршу в лапы двух равнодушных надзирателей Тайной управы. – Таймир велел его в само нижнее узилище. И не кормить. Воды плошку и света не давать.

Он спешился и присел на корточки, протянув руку к виляющей хвостом псине:

– Ну, чего тебе, умильная?

Худая серая собачонка мотнула башкой… и вдруг поднялась на задние лапы. Поджав передние, она закрутилась вокруг себя, слегка покачиваясь. Но удержалась аж целых четыре оборота. На этакое диво подтянулись поглазеть прочие дружинники, ошивавшиеся во дворе Тайной управы. И началась потеха. Оделяемая кусочками всякой всячины собачонка снова кружилась. После прыгала через дворовую лавку и даже ходила на передних лапах. Да таскала затейникам все, чего бы они ни швыряли, требуя принести обратно. Еще и отдавала с поклоном, будто опытный трактирный служка.