— Значит вот, что мы сделаем, сопливая долина, — говорит Влад, отступая, чтобы не попасть под сползающего на задницу пораженного врага. — Завтра ты — у меня в офисе. Будешь самым младшим при «младшем, куда пошлют». Не придешь к семи утра — скажу папе, что застукал тебя с мужиком в сортире. И поэтому сегодня помял тебе морду.

Донский, зажимая нос двумя руками, отползает в сторону, глядя на Влада шакальим взглядом. Вот точно — Табаки из мультфильма про Маугли, а Влад мой — Шерхан, только честный, смелый и…

— Ты у меня офигенный, — с придыханием говорю я.

Нет, не я, конечно же не я, это все лисица. И хвостом снова мельтешит, подсказывая укусить мужа за что-нибудь.

— Машка, тебе выговор! — строго говорит Влад, за плечи толкая меня к машине, которая припаркована всего в двух шагах. — У меня яйца скоро лопнут, ясно?

Я даже икаю от такой откровенности. И в голове что-то такое вертится о том, что если в тазик положить много льда и сесть, то…

— В парандже будешь ходить, — обещает Влад с совершенно серьезным лицом.

— Ревности какие, — зачем-то поддеваю я.

— Да, ревности! — рычит он, сдавливая мои плечи. Губа, которой досталось от Донского, немного распухла, и Влад остервенело ее покусывает. — Распирает, блин, какой злой. Я бы его убил на хрен!

Он так тяжело дышит, что ноздри с шумом расходятся и сходятся.

— Жаба, чем ты недовольна… — передразниваю я, но закончить не получается.

В первый раз он целовал меня горячо, во второй — нежно, в третий — мягко, соблазнительно.

А сейчас целует так, что моя внутренняя лиса укоризненно прикрывает хвостом глаза, машет лапой и говорит: «Ну, в общем, дальше уже как-то без меня, главное не забывай, где лифчик расстегивается…»

Еще бы я забыла, где он расстегивается!

Хочется найти проклятую застежку прямо сейчас, потому что в легких перестает хватать воздуха, потому что вся душа наизнанку, когда Влад целует вот так, будто хочет поджечь меня изнутри. И его язык жадно скользит по моим губам, зубам, вдыхает в меня свое желание.

И смеяться вдруг больше совершенно не хочется, и звуки, которые вырываются из моего горла, будто и не мои вовсе, и как будто я тоже совсем не я, а яркая вспышка, пульсация, которую Влад перекатывает пальцами, лаская, кажется, сразу везде.

— Мааааш, — слышу хриплый шепот в раскаленный добела поцелуй, — Маааша, хочу…

Я глотаю неуверенность и непроизнесенное: «Ну а как же наш уговор?» И сейчас уже ничего не имеет значения, ведь в свете тусклого фонаря мой муж кажется таким восхитительно-диким с этой его припухшей губой, что руки тянутся сами собой, пальцы поглаживают отек.

— Надо холодное приложить, — говорю так тихо, что едва слышу саму себя. Куда подевалась вся моя смелость — кто бы сказал?

Влад улыбается одними глазами, ведет головой вперед, вслед за моим пальцем, чтобы настигнуть, будто желанную добычу, и аккуратно, не пересекая грань боль, прикусить подушечку. Зубы скользят по линии фаланги, и следом, прямо из его горла — в мою кожу: низкий стон.

«Поехали домой», — требуют его глаза, пока я судорожно сглатываю непонятный комок в горле. И от этого взгляда так ноги свело, что едва ли смогу сделать хоть шаг, и тело будто не мое вовсе, потому что даже руки не слушаются.

Тянусь к его волосам, кажется, впервые за эти два дня позволяя себе вольность попробовать, такие ли они мягкие, как кажутся. Нет, совсем не мягкие, но до чего же приятно перебирать их пальцами, царапать ладони о короткие волоски на затылке. И видеть, как этот потрясающий красавчик жмурится, чуть откидывает голову назад, требуя еще больше ласки.

Так ведь в жизни не бывает, чтобы раз — и сразу звезды из глаз? Но если не бывает, то что тогда со мной? Почему хочется, так сильно хочется попросить его обнять крепче, вжать в себя, чтобы воздух из легких?

— Машка, я правда лопну, — злится Влад. Кладет ладони мне на бедра и жестко впечатывает пальцы, пока не выгибаюсь ему навстречу вся сразу, как намагниченная. — К черту все, моя же все равно. Ни к кому и никуда ты не уйдешь. Забыли, погуляла — и хватит. Моя.

И это «моя» — такое твердое, собственническое, мужское, что хочется тут же к нему сразу всем телом и душой, и сердцем. «Бери меня такую, бесприданницу бестолковую, только держи крепче, только не сломай, я боюсь очень-очень. Потому что ты у меня вон какой: красивый, умный, улыбкой девушек в штабеля укатываешь. А у меня сердце всего одно, и я не знаю, как без него жить, если сожжешь все без остатка».

— Маша, ты чего?

Поздно соображаю, что реву в три ручья, словно белуга. И улыбаюсь, и еще больше реву.

— Просто… в общем… — Надо набраться смелости и сказать ему про мою девственность. Потому что, чтобы знал — я вообще неумеха, и меня до него даже не раздевал никто, и не целовал вот так, до звезд в глазах.

— Прости, я тороплю. Черт, блин!

Он лохматит волосы пятерней, делает шаг назад, но я тянусь следом, обнимаю его крепкую ладонь своими двумя. Вот сейчас, главное, смотреть ему в глаза и ничего не бояться. Я взрослая, я смогу.