Как я и ожидал, мое заявление о противоправных действиях обвинения произвело эффект разорвавшейся бомбы. Богданович пытался протестовать, но делал это слишком неубедительно — он сразу понял, что его карта бита, и уже, наверное, представлял себя перед Большим жюри отвечающим на весьма нелицеприятные вопросы. Судья Савченко отклонил все его возражения и разрешил мне вызвать свидетеля.

Сверчевского и вправду не пришлось тянуть за язык. Он чистосердечно признался в своих и чужих грехах, ничего не скрывая и не предпринимая ни малейших попыток обелить самого себя. Сидевшая рядом со мной Алена слушала эту покаянную речь со странной смесью радости и недоверия. Раз за разом она тихо шептала что-то вроде: «Я же говорила вам! Я же говорила…» И слова эти, со всей очевидностью, были адресованы мне.

Когда Сверчевский закончил говорить, судья Савченко задал ему несколько вопросов, затем потребовал передать в распоряжение суда копии записей и объявил в заседании трехчасовой перерыв. Я был готов к такому решению, поэтому сразу после его оглашения извинился перед Аленой, сославшись на срочные дела, и под этим предлогом позволил конвоирам немедленно увести ее в комнату для обвиняемых. Сейчас у меня не было ни малейшего желания обсуждать с ней случившееся и выслушивать от нее дежурные заверения в невиновности, теперь уже подкрепленные показаниями Сверчевского.

Минут за двадцать до истечения времени перерыва меня разыскал по комлогу пристав и сообщил, что судья хочет поговорить со мной. Когда я пришел в судейский кабинет, там уже находились Богданович и его шеф, городской прокурор Тейлор. Богданович запальчиво убеждал судью, что показания Сверчевского не стоят и выеденного яйца, а предъявленные им записи — фальшивка от начала до конца. Тейлор угрюмо молчал и смотрел на своего подчиненного с таким видом, словно у того на голове росли ослиные уши.

Заметив меня, судья Савченко жестом прервал монолог Богдановича, предложил мне сесть, а потом сказал.

— Теперь мы можем поговорить серьезно. В присутствии защитника я хочу услышать от обвинения четкий и однозначный ответ: располагает ли оно убедительными доказательствами того, что предъявленные суду копии записей из базы данных Управления общественного транспорта являются сфальсифицированными?

Богданович выразился в том смысле, что все остальные улики неопровержимо свидетельствуют об этом и что подсудимая ни, как не могла находиться в флайере, если в то самое время убивала доктора Довганя, — и прочее, и прочее. Терпеливо выслушав его, судья посмотрел на Тейлора:

— А вы что скажете, советник? Тейлор устало пожал плечами:

— Я лишь два часа назад узнал об этом безобразии, — он бросил испепеляющий взгляд на Богдановича, — и еще не успел составить определенного мнения.

— Однако вы имели возможность переговорить с членами следственной группы, — строго заметил судья, — Что они вам сказали?

Прокурор немного помолчал.

— Боюсь, — неохотно признался он, — доказательства имеются лишь косвенные, основанные на других уликах.

— Вы прекрасно понимаете, что этого мало. Такую ситуацию закон трактует достаточно определенно: если в деле присутствуют взаимоисключающие улики, суд должен отдавать предпочтение тем, которые свидетельствуют в пользу обвиняемого. Инструктируя присяжных, я четко разъясню им это положение закона: они должны будут отвергнуть всю цепь ваших доказательств и на основании представленного защитой алиби оправдать подсудимую. Если же они, вопреки логике и руководствуясь тяжестью других улик, признают ее виновной, мне придется отменить их вердикт как необъективный и неправомерный. Возможно, другой судья, имеющий определенные политические амбиции, на моем месте предпочел бы оставить вердикт в силе и вынести соответствующий приговор, который непременно будет опротестован судом высшей инстанции. Однако я не привык прятаться за спины присяжных и уклоняться от принятия непопулярных решений. Вам все ясно, советник?

— Да, ваша честь.

— Поэтому я не вижу особого смысла тратить деньги налогоплательщиков на процесс с заранее определенным исходом, — продолжал он. — И если защита потребует закрытия дела, я буду склонен согласиться с ней.

— Защита настаивает на этом, ваша честь, — сказал я.

Судья поднялся из-за своего стола.

— В таком случае, я считаю вопрос исчерпанным.

Когда заседание возобновилось, я выступил с формальным ходатайством о снятии с моей подзащитной всех обвинений. В ответ судья Савченко произнес короткую речь, в которой объективно и беспристрастно проанализировал сложившуюся ситуацию, после чего объявил о прекращении дела и распорядился немедленно освободить подсудимую из-под стражи.

Как только судья закрыл заседание и вышел из зала, Алена тут же бросилась мне на шею и крепко поцеловала меня в губы.

— Я знала! Я знала, что вы сможете… что найдете…

Я ничего не ответил, ошарашенный той бурей эмоций, которую вызвал у меня ее поцелуй. Я понял, что безотчетно мечтал об этом с тех самых пор, как впервые увидел Алену, и сейчас мне больше всего хотелось крепко сжать ее в своих объятиях, снова и снова прикасаться к ее мягким и теплым губам, чувствовать трепет ее тела, вдыхать пьянящий запах ее кожи и волос…

К нам подошли сияющие от счастья Петри Марина Габровы и принялись благодарить меня за все, что я сделал для их внучки. Вежливо выслушав их восторженные излияния, я попросил немного подождать и направился в секретариат суда за письменным постановлением о прекращении дела. По пути мне пришлось несколько раз остановиться, чтобы принять поздравления от местных адвокатов, которые, как мне показалось, были до, неприличия рады тому, что я погубил карьеру Богдановича. От парочки ошивавшихся в зале заседаний репортеров мне удалось ускользнуть, а других их коллег поблизости не наблюдалось — у нас на Дамогране, в отличие от других планет, публика не особо интересуется преступлениями, поэтому здание суда не пользуется большой популярностью у журналистской братии.