По причинам этического порядка «детектор правды» не применяется повсеместно в нашей судебной практике; его использование допускается лишь по требованию самого подсудимого и только после объявления присяжными обвинительного вердикта — но еще до вынесения судьей приговора. На юридическом языке это называется ultima ratio defends — последний довод защиты. Согласно дамогранскому законодательству, полученные с помощью детектора показания обладают приоритетом в отношении давшего их лица, и человек, засвидетельствовавший таким путем свою невиновность, должен быть оправдан судом, вне зависимости от всех ранее предъявленных доказательств его вины. По данным федерального министерства юстиции, за прошедшие десять лет правом «последнего довода» воспользовалось свыше тысячи двухсот обвиняемых в тяжких преступлениях, семнадцать из них в результате своих показаний добились значительного смягчения приговора, и лишь один был полностью оправдан — дальнейшее расследование подтвердило, что этот человек действительно оказался жертвой рокового стечения обстоятельств.

— Забудьте об этом, Алена, — мягко, но убежденно заговорил я, — Не надейтесь на детектор, он вам не поможет. Почему-то многие обвиняемые возлагают большие надежды на свою возможную сопротивляемость действию производных пентотала, считая, что главное для них — не признаться в совершенном преступлении. А это в корне неверно; это ошибочная трактовка понятия презумпции невиновности. Проверка на «детекторе правды» происходит не до, а после оглашения присяжными вердикта, когда подсудимый уже признан виновным. Его вина уже установлена в предусмотренном законом порядке, и теперь тот же закон предоставляет ему шанс засвидетельствовать свою невиновность, доказать, что произошла судебная ошибка. Даже если допустить, что вы обладаете сопротивляемостью и сумеете удержаться от признания в. убийстве доктора Довганя, то этим вы еще ничего не добьетесь. Вам нужно будет убедить суд, что вы не совершали того, в чем вас обвиняют. А с этим как раз и возникнет проблема — наркотики настолько понизят ваш интеллектуальный уровень, что вы просто не сможете связно солгать, да и датчики детектора сразу изобличат малейшую вашу попытку уклониться от истины. Максимум, на что вы будете способны, это молчать и не отвечать ни на какие вопросы. Законом предусмотрена и такая ситуация; она трактуется однозначно — как отказ обвиняемого от дачи показаний. В этом случае суд должен оставить вердикт присяжных без изменений и на его основании вынести приговор.

Пока я говорил, Алена пристально смотрела на меня, все больше хмурясь, а в ее нефритовых глазах разгорались недобрые огоньки. Под конец взгляд девушки из просто недоброжелательного стал откровенно враждебным, она плотно сжала губы и подалась вперед, вцепившись руками в край стола. Зная из материалов дела о ее неуравновешенности и вспыльчивости, я решил, что сейчас последует взрыв.

Однако я ошибся. Усилием воли Алена подавила свой гнев, откинулась на спинку стула и прикрыла глаза. Я благоразумно не вмешивался, давая ей время успокоиться. Когда через минуту она подняла ресницы, ее взгляд уже не метал молнии, а выражал лишь усталость и грусть.

— Я вас понимаю, — произнесла она так тихо, что я с трудом расслышал ее. — Вы не можете думать иначе. Как и все остальные, вы даже мысли не допускаете, что я могу оказаться невиновной. Я думаю, первое, о чем должен спросить адвокат у своего подзащитного: «Вы делали то, в чем вас обвиняют?» Но вы не спросили. Для вас моя вина очевидна. Она очевидна для всех.

Горечь, прозвучавшая в ее словах, задела меня за живое. И неожиданно для самого себя я спросил:

— Алена, это вы убили доктора Довганя?

Она внимательно посмотрела мне в глаза. Затем сказала:

— Вопрос ваш неискренний, но все равно спасибо. Вы, конечно, не поверите, но я не убивала доктора. В последний раз я видела его за неделю до убийства, на предыдущем приеме. А в тот день я опоздала и пришла только в половине пятого. Я нигде не пряталась, а сразу вошла в приемную и застала там Светлану с ее мужем. Никакого окурка я в туалете не оставляла — во-первых, я туда не заходила, а во-вторых, я еще ни разу в жизни не курила. Не понимаю, откуда взялась на окурке моя слюна, это ставит меня в тупик. А свидетельница, которая якобы видела меня с сигаретой, обозналась. И тот продавец обознался. Я не покупала комлог и уж тем более не звонила Светлане, чтобы выманить ее из приемной. Я не в состоянии объяснить, как пистолет деда оказался на месте преступления и почему на нем были мои отпечатки пальцев. Я не брала его, не приносила с собой в больницу и не стреляла из него в доктора. Я никогда к нему не прикасалась и вообще ни разу его не видела. Разумеется, я знала, что у деда есть личное оружие и что оно лежит в его сейфе, но желания посмотреть на него у меня не возникало. Будь я парнем, я бы, наверное, проявила больше интереса, а так… — Алена вздохнула. — Да, понимаю, это звучит неубедительно, и никто в здравом уме мне не поверит. Вы тоже не верите.

Я промолчал, ибо не знал, что сказать. Обычно я за словом в карман не лезу, всегда нахожу ответ и умею, когда нужно, с самым искренним видом говорить откровенную ложь — без такого умения я бы никогда не преуспел в адвокатском ремесле. Но с Аленой мне не хотелось кривить душой, хотя сама она, безусловно, лгала. Притом лгала так убежденно, что при других обстоятельствах я поверил бы ей без оглядки. Я принял бы любую, даже самую невероятную версию, которая объясняла бы все присутствующие в деле факты, оставляя Алену в стороне. К сожалению, таковой версии не было…

— Вот то-то же, — так и не дождавшись от меня ответа, с грустью констатировала девушка. — Сами посудите: если даже вы, мой адвокат, не верите мне, то на что я могу рассчитывать в суде? Ясно — ни на что хорошее. Поэтому я хочу, чтобы все поскорее закончилось. Уже больше трех месяцев я сижу взаперти — мне надоело, поймите! Я устала от того, что все вокруг тычут в меня пальцами, считают меня убийцей. А ведь я с самого начала требовала проверить мои показания на детекторе, я обращалась в самые разные инстанции, вплоть до федерального правительства, предлагала сделать это неофициально, в частном порядке, но мне всюду отказывали.

— Таков закон, Алена, — объяснил я. — Обычно невиновный человек способен оправдать себя, не прибегая к унизительной процедуре допроса под действием наркотиков. А разрешить детектор еще на этапе следствия или в процессе судебного разбирательства, значит фактически обязать всех подозреваемых проходить на нем проверку — поскольку отказ, независимо от его причин, будет расцениваться судом и общественностью как косвенное признание вины. Таким образом, снятие ограничений на применение «детектора правды» повлечет за собой ущемление прав личности.