Ну можно ли представить, чтобы, выходя из дому, вы забыли…

Нет, не ключи, не мобильный, не губную помаду!

…забыли, что в этом мире существуют деньги.

Стоя посреди супермаркета с полной тележкой продуктов, ведьма чувствовала даже не злость, не раздражение, не возмущение по поводу себя, непутевой, — только глобальное удивление:

«Надо же до чего я дошла!..»

Как быстро она утратила связь с реальностью, закутавшись, словно в пуховое одеяло, в свой собственный колдовской мир. По сути, у нее почти не осталось естественных человеческих потребностей. Сопричастность с повседневной жизнью людей ограничивалась недолгими прогулками с Рэттом: первая — в час дня, вторая — в час ночи (ньюфаундленд давно уже перенял богемный нрав хозяйки, не способной разлепить веки раньше одиннадцати утра). И петля променада охватывала лишь ближайшую, расположенную прямо за домом рощу, малолюдную днем и безлюдную, как лес, в темноте. Но и те немногие встреченные ею — мамочки с колясками и малолетними карапузами, старушки, угнездившиеся сорочьей семьей на лавке у подъезда, влюбленные парочки и бомжи, почивающие на скамейках, — не фиксировались в ее памяти, их абрисы, поступки, обрывки фраз рассеивались так же быстро, как выветриваются по утрам из сознания других — нормальных людей — смутные образы из сна.

И вот сейчас она стояла в двух шагах от кассы — дура, напрочь позабывшая главный человеческий закон: за все в жизни нужно платить, причем желательно в конвертируемой валюте.

Ну разве не смешно?

Ведь, выходя из квартиры, она скользнула вопрошающим взглядом по столику в коридоре, где лежал кошелек, и сочла его столь же бесполезным предметом, как зонтик, рожок для обуви и зимние перчатки.

Выходит, права Наташа…

— Ну, чего замерла? Становись в очередь! — раздался требовательный голос Натальи Могилевой.

— Ты знаешь… я забыла про деньги.

— Забыла деньги?

— Забыла, что деньги нужны.

— Дожилась, — коротко резюмировала Могилева и победоносно добавила: — О чем я тебе говорила? Так жить нельзя!

Да, Наташа, ее подруга, была единственным человеком, самим фактом своего бурнокипящего существования неопровержимо доказывавшая ей: есть реальная жизнь — модные магазины и концерты, лето и весна, городские праздники и лотки с мороженым, троллейбусы и телевидение, свадьбы, скандалы, дети…

А еще Наташа напрочь отказывалась признавать, что существует другая жизнь — жизнь Иванны Карамазовой.

Жизнь, способная затмить настоящую!

— Ты, по сути, и не живешь… — продолжала распекать она ее, не обращая внимания на недоуменные взгляды покупателей в магазине.

Они удивленно косились в сторону девушек. Одну — яркую и зычную, в экстравагантной одежде, очень похожую на известную певицу Наталью Могилеву. Вторую — угасшую и потертую, будто линялая черная кошка, в безликом пальто и стоптанных ботинках.

«Интересно, — подумала молодая кассирша, с любопытством вслушиваясь в непонятный разговор и тщетно пытаясь уловить суть их ссоры, — неужели Могилева сама ходит по магазинам? И кто эта, вторая, которую она так чихвостит? Прислуга? Или, может, любовница? Уж больно она невзрачная. Вот только глаза… Глаза-то у нее совершенно желтые!»

— Сидишь безвылазно дома в своем придуманном мире… — солировала Наташа.

С мгновенной реакцией зверя, инстинктивно набрасывающегося на подвернувшуюся дичь, она вцепилась в промах Иванны, являющийся неоспоримым свидетельством ее правоты. И отстраненное, унылое безмолвие подруги разжигало ее гнев еще больше.

— Кончится тем, что ты просто сойдешь с ума! Ну как можно забыть про деньги? Ты же берешь деньги со своих клиентов…

«Клиенты…» — подцепила последнее слово Иванна. Вот в чем дело. Как ни велика вера одного человека, под напором других он может усомниться в своей правоте…

Но, за исключением Наташи, все, кто приходил к ней в дом, подтверждали ее истину. Несмотря на расхожее начало «Я, конечно, не верю в колдовство…», каждый из них шел к ведьме. Каждый, кто, переминаясь с ноги на ногу, стоял на пороге квартиры № 33, уже ощущал на своем затылке таинственное дыхание ирреального — мира приведений и проклятий, пророчеств и приворотов, сглазов и оберегов. И не важно, приходил ли он к ней, страшась этого знания, или затем, чтобы подтвердить свою веру в чародейственное и чудесное. Главное — с каждым визитом в колдовском королевстве Карамазовой становилось все больше подданных. И против них лишь один бунтарь — Наташа.

Возможно, несмотря на раздражение и дискомфорт от ее вечных упреков, ее жадного желания жить, ее твердолобого неверия в магию, она так прочно поселилась в сердце колдуньи именно потому, что была ее единственной связкой с тем миром, в который сама Иванна уже почти перестала верить.

«Забавно, — подумала ведьма. — Наташа для меня то же, что для материалиста — привидение. Ты не хочешь его признавать. А оно, заявляясь вновь и вновь, упрямо противоречит твоим представлениям о жизни».

Иванна невольно улыбнулась. Наташа осеклась на середине обличающей тирады и неуверенно растянула губы ей в ответ. Гримаска получилась чудная: верхняя половина лица возмущенная, жесткая, с насупленным гневом лбом, нижняя — размякшая и сомневающаяся: «Не перегнула ли я палку? Не обидела ли ее?»