— Юлик, я так скучала по тебе…

— Ты бросила меня… — тосковал его голос. — Ты уехала, не предупредив… — Он был не в силах упрекать меня, лишь констатировал мое предательство, опустошенно и безысходно.

— Я так скучала по тебе, я так счастлива, что могу просто видеть тебя…

— Когда ты уехала, я чуть не сошел с ума… А потом привык…

— Юлик, это словно сон. Я так часто представляла себе нашу встречу как невозможное, немыслимое счастье, я так привыкла, что это может быть только во сне, что теперь не могу поверить, что я не сплю, что это правда… Я так рада видеть тебя!

— У меня все хорошо… Все хорошо… Мика сказал, ты вышла замуж…

— Я так рада видеть тебя…

— Ничего уже не будет как прежде… У нас уже ничего не может быть… Я был для тебя только увлечением…

Его глаза больше не были голубыми, они были темными, стершимися, мутно-серыми. Его золотая кожа стала пепельной, тусклой, как затертый в руках пятак.

И тогда, глядя в это погасшее лицо, в которое словно бы навсегда въелись тень и прах, лицо уже мертвое, уже чужое, страшное тем, что это ЕГО лицо, я простонала:

— Ты не увлечение, ты для меня больше, чем все. Я умоляю тебя, Юлик, зажгись!

Мы лежали, плотно прижавшись друг к другу, боясь разомкнуть объятия, боясь, что все случившееся снова окажется ложью. Его лицо утонуло в моих спутавшихся волосах, я уткнулась носом в его родную подмышку.

«Я не отдам его никому», — подумала я.

— Я не отдам тебя никому, — сказал он. И наконец я узнала его голос.

Приподнявшись, я заглянула ему в лицо. Это было мое лицо! Лицо, с которого я несколько часов подряд сцеловывала пепел усталости, обреченности, бессмысленности жизни — опустошение. МОЕ золотое лицо, умытое ласками и поцелуями, осунувшееся, как после болезни, усталое, постаревшее, но уже мое — самое любимое в мире.

— Нужно что-то решать, — произнес он. Совсем не так, как говорил раньше Это было незыблемое решение. Закон, который следовало ввести ценой любых забастовок и демонстраций, жертв и репрессий.

— Да, — согласилась я. В моем голосе не было сомнений.

— Ты не вернешься к мужу, — приказал он.

— Да.

— И я расстанусь с Милой.

— Да, — повторила я, нащупывая под подушкой золотую булавку с зеленой бусиной.

Я не колебалась.

— Ой, что-то кольнуло… сердце, — нахмурился Юлий. — Нервы, — привычно добавил он и тут же забыл об этом, завороженный моею улыбкой.

Продолжая улыбаться, я аккуратно вытащила острие из его кожи и вонзила себе в плечо.

На мгновение боль сжала грудь. Я с ненавистью отбросила использованную булавку. Все кончено — теперь мы умрем. Оба.

— Ты любишь меня? — Его губы снова светились изнутри.

— Да…

— Мы больше никогда не расстанемся?

— Нет.

— Я умирал без тебя… умирал. Полная обезжененность организма. Женечка моя, мой Женьшень…

Я ждала.

Ничего не происходило.

— Хочешь секрет? — по-детски спросил он. — Я покупал себе в галантерее крем «Женьшень» за гривну пятнадцать копеек…

— Ты? за гривну пятнадцать?!

— Да, и намазывался им весь, потому что мне казалось — он пахнет тобой…

«Быть может, смерть наступит только через несколько часов?» — подумала я. И обрадовалась этому. Несколько часов вместе с Юликом! Несколько часов счастья, которое больше никогда не сменится горечью, лета, которое больше никогда не сменит зима!

— Позвони жене, скажи, что не придешь сегодня домой, — попросила я. Говоря это, я не чувствовала ревности, зная: этой женщины уже не будет в его жизни. Всю свою оставшуюся жизнь Юлик проведет со мной.

— Хорошо, — кивнул он. — А все остальное я объявлю ей завтра.

Он взял трубку и быстро набрал номер:

— Алло, Мила, это я… Как кто? Я, Юлий!

На его лице появилось удивление.

— Не понял, — произнес он оторопело. Затем ошеломленно посмотрел на меня.

— Что случилось?

— Мила повесила трубку. — Его изумление было почти смешным.

— Рассердилась?

— Нет… Фигня какая-то. — Он недоуменно пожал плечами. — Она сказала, чтобы я не валял дурака, потому что ее муж, Юлий, только что пришел домой. Я ничего не понимаю… А ты?

— А я… я… Господи, не может быть!

Вырвав трубку у него из рук, я судорожно дернула из шкафа телефонный справочник.

Книги и журналы, кувыркаясь, посыпались на пол…

— Алло? Аэропорт? Пять минут назад улетел самолет в Москву. Я могу узнать, села ли в него Евгения Кайдановская? Очень срочно! Очень!!! Хорошо… переключайте… жду…

Трубка взвыла сентиментальным «Полонезом Огинского».

И я знала, кто прощается со мной! Знала ответ, который должна услышать.

— Спасибо… — тихо поблагодарила я. — Нет, ничего. Просто боялась, что она опоздала на самолет.