— Спасайте его высочество! — Крикнул он своим спутникам и кинулся нам навстречу.

Михальский тут же выскочил вперед и их сабли замелькали подобно молниям. Пан Адам был в тяжелых доспехах, а мой верный Корнилий только в легкой кольчуге. Однако бывший лисовчик был более ловок и, наседая, заставлял его отступать шаг за шагом. Тем временем, оставшиеся с королевичем придворные ухитрились освободить своего господина и недолго думая, перекинув его через луку седла, эвакуировали под аккомпанемент моей ругани. Сам я смог лишь доковылять до места схватки Михальского и Казановского, и, улучшив момент, двинуть последнего в ухо эфесом шпаги. Такой подлости фаворит королевича не ожидал и рухнул как подкошенный.

— Не слишком благородный удар, — покачав головой, прокомментировал бывший лисовчик.

— Мне не до благородства, — пробурчал я в ответ, — его господин — чуть меня не пристрелил.

— А отчего вы не пристрелили его?

— Заряды кончились, — не стал я распространяться о причинах.

— Что же, если вы не разбили ему голову, то спасли жизнь.

— Голова, что, вот если бы ты его в задницу пырнул, чем бы он на жизнь зарабатывал?

— Я смотрю, вашему величеству лучше, — засмеялся Корнилий.

— Определенно. Ты, кстати, откуда взялся?

— Из Можайска. Вы так неожиданно возглавили атаку поместных, что я не успел ни помешать, ни присоединиться. А увидев, что над кирасирами развевается ваш штандарт, поспешил на помощь. И, слава создателю, успел вовремя.

— Да уж, тут не поспоришь…

— Государь! — Загалдели вокруг меня рынды, отогнавшие, наконец, поляков и сообразившие что охраняемого лица нигде не видно, — государь, ты не ранен?

— Не дождетесь, — усмехнулся я и едва не упал. — Ой держите меня семеро! Помял-таки проклятый…

Пока мы так дрались, командовавший нашей артиллерией Ван Дейк подтянул пушки и несколькими залпами заставил поляков отойти. Сражение было окончено. Нам достался вражеский лагерь и усеянное трупами поле боя. Вельяминов готовил полки для преследования отступавшего неприятеля, а я занял место в наскоро приготовленных для меня носилках.

— Как там Пожарский? — Спросил я у Михальского.

— Живой, слава Богу, — громко, так чтобы слышали рынды и прежде всего Петька Пожарский, отозвался он. Затем оглянувшись, наклонился и тихонько прошептал: — Однако это не все новости. Прибыл гонец из Москвы.

— И что там? — поморщился я, ожидая очередную каверзу.

Ответ едва не выбил меня из носилок.

— Бунт!

— Что?!!!

— Бунт, государь. Толком ничего не ясно, только ведомо что стрельцы и бояре заперлись в Кремле, а иные в иноземной слободе отбиваются.

— Кто зачинщик?

— Телятевский.

— Да что же это за наказание такое, где какая неподобь, так сразу Телятевский! Слушай Корнилий, что хочешь делай, но этого мерзавца добудь мне!

— Может лучше Владислава?

— Да ну его к черту, этого Владислава. Как пришел, так и уйдет, а вот этот треклятый Телятевский мне уже в печенке сидит!

Над златоглавой Москвой плыл густой, просто обволакивающий, колокольный звон. В дни праздничные его называли "малиновым", но сегодня жителей стольного града он совсем не радовал. Во всех соборах, церквях и монастырях денно и нощно служили литургии об одолении супостата, но привычные молитвословия не приносили успокоения душам верующих. Откуда-то взялось огромное количество юродивых, бродячих монахов и просто кликуш, сулящих разные беды москвичам. Те с тоской вспоминали смутное разорение и торопливо крестились. Один из юродивых даже кричал, что все беды посланы господом от того, что москвичи отказались от крестного целования королевичу Владиславу и выбрали безбожного немца. Случившиеся неподалеку стрельцы, недолго думая стали вязать крамольника. Правда толпящимся вокруг простым людям не больно-то понравилось, что пришлые ратники хотят имать божьего человека, и они встали на его защиту.

— Чего творите, окаянные, — кричали они, — как воевать, так вас нету!

Стрельцы поначалу смутились, но затем повинуясь приказу десятника все же попытались оттеснить местных и схватить юродивого, но того уже и след простыл.

За всем этим с тревогой наблюдали пришедшие в Новодевичий монастырь женщины. Старшая из них — Авдотья Пушкарева, торопливо перекрестилась и с тревогой сказала дочерям:

— Гляньте, что делается! И чего я вас послушалась да пошла сюда. В слободской церкви бы и помолились.

— Полно тебе, маменька, — возразила Мария, — кругом караулы крепкие — стрельцы да дворяне, никакой татьбы не допустят.

— Да что же ты матери перечишь, оглашенная! — Возмутилась стрельчиха и повернулась еще к одной участнице похода, — хоть вы ей скажите боярышня!

Алена Вельяминова, к которой она обращалась, в ответ лишь вздохнула и кротко ответила:

— Ничто, поставим свечи к чудотворной иконе и пойдем. Оно и вправду тревожно в городе.

Сестра всесильного окольничего, по своему обыкновению, была одета как простая зажиточная горожанка и ничем не выделялась на фоне семейства Пушкаревых. Пожалуй, что Глаша с Марьюшкой были и понаряднее. С отъездом брата на войну присмотр за ней стал не таким строгим, однако помня обещание данное Никите, одна она больше не ходила. Разве что в церковь. Отстояв службу, женщины собрались было уходить, но тут им путь преградила послушница.