Большинство девушек, впрочем, убирают самые "красивые" рубцы, да и части лица у них, чаще всего, присутствуют в полном объеме.

Но никто из космопехов никогда не задумывается, что ждет впереди. Никто кроме меня…

"Может, старею?"

Если честно, даже представить не могу каково это – стареть. Когда уже ходишь с трудом, ложишься спать и понимаешь, что завтра можешь не проснуться. А утром первая мысль – а не тот ли самый это день? И все выливается в бездеятельное ожидание…

Но здесь об этом не думают. Здесь некогда об этом думать. Да и незачем. Мысли космопехов концентрируются исключительно на насущном: один день – одна жизнь. Таковы местные реалии. И никто на борту "Амарны" не задумывается о смерти. Никто кроме меня…

В космической пехоте, впрочем, любой день может оказаться последним. Расстаться с жизнью представляется возможным не только в бою, но и вне его: законы цивилизованного общества в этой среде отсутствуют напрочь. Смерть не просто – "ходит по пятам", она "держит за руку" каждого с самой "учебки". Ее ласково называют сестренкой – вроде как, "хвостиком" увивается за старшим братом. А в моем случае – матерью…

"Мать не обидит свое дитя", – говорят одни, шепотом рассказывая обо мне новобранцам. "Капитан бессмертен!" – поддакивают другие вдохновенно. Но, конечно, дерзкие и заносчивые "зеленые", уважающие только силу мышц – и, естественно, своих! – не верят ни единому слову. Таковы все космопехи. Такими они приходят из учебки. Таким же, наверное, был и я. Когда-то давно. Слишком давно…

Большинство из тех, кто сейчас спит и набирается сил – возможно, в последний раз, – большинство из них не знает моего настоящего возраста. Иногда кажется, я и сам его не знаю. Или, как минимум, знаю не точно, где-то сбился в счете. Слишком уж много "жизней" осталось позади. Слишком странные мысли посещают все чаще: "А что потом?"

Я прекрасно знаю ответ на этот вопрос: нет никакого "потом". Не бывает старых космопехов. И тем более – бывших…

"Тридцать один… – не открывая глаз, попытался вспомнить я. – А сколько еще впереди?"

Язык коснулся разбитой нижней губы.

Щенка, что разбил ее, я произвел в капралы – будет командовать своим отделением, как только срастется сломанная рука. Которую я же и сломал…

Космопехи не признают иных авторитетов, кроме силы и страха перед более сильным. Такими они рождаются. И так воспитывают с малолетства. И именно на силе и страхе, строится и держится субординация – командир, не способный сломать дерзкому новобранцу руку, быстро перестает быть командиром.

И я ломаю. Не только руки, но и ноги, ребра, челюсти. И не только юношам. Но никогда не испытываю стыда, или угрызений совести. Так заведено. Так должно быть: в космической пехоте каждый должен знать свое место. В конце концов, мы не в "дочки-матери" играем!

В каждом пополнении из "учебки" являются желающие подвергнуть сомнению мое право носить капитанские "лычки". Приходится "вправлять мозги". Жестко и беспощадно: Сыны Амарны не ведают жалости, ни к чужим, ни к своим! Никаких двойных стандартов! Но уж если стал одним из нас, будь уверен, из боя вернешься точно. Может, не совсем целым и живым, но вернешься. А там, глядишь, и доктора "подшаманят". Если еще будет что…

Наш импровизированный "обряд посвящения", вылился в настоящий праздник для взвода. Первое развлечение, знаменующее отпуск – куча кредитов меняют хозяев за один день. Сержанты умело "подогревают" самомнение новобранцев. Пичкают их различными историями, многие из которых ныне обросли такими подробностями, что и специально не выдумаешь. И, конечно, принимают ставки у всех желающих. А уж список вариантов предлагается огромный! Кроме, разве что, победы, потому что настоящая победа для космопеха – смерть противника. Что, все же, не является целью "посвящения". Хотя пару раз и случались неприятные "казусы"…

"Сам же положил начало…" – пронеслось в голове воспоминание о зарождении "традиции".

Мне тогда исполнилось двадцать два. Капральские "лычки" Санчеза перекочевали на мою форму буквально перед высадкой – не задался у нас "диалог". К слову сказать, капрал сам напросился. Да и хорошим человеком он не был. Впрочем, как и "человеком"…

Как бы то ни было, капитан наш, Эдгар Томпсон, погиб тогда в самый разгар первого же боя, и я занял его место. Занял, не спросив никого. Потеснив всех возможных кандидатов. Просто, потому что мог.

Мы тогда впервые за всю историю космопехоты вынесли всех своих с поля боя. Большинство, конечно, по частям, но все же. Двое даже в строй вернулись. С тех пор Сыны Амарны никого не бросают…

Помню, как тащил верхнюю половину Томпсона из-под артобстрела на своем горбу.

– Она твоя, – прохрипел он в коммуникатор. – Знаю, ты ее не отдашь…

Тот рейд для "Амарны" планировался стать последним. После – ее ждало списание и, в лучшем случае, "сухой док". А то и вовсе, превратили бы в "тематическую забегаловку".

Может, конечно, и благословение Томпсона подействовало в какой-то мере… Но тогда никто не решился оспаривать мое право отдавать приказы. Никто из тех, кто меня знал. Ни в бою, ни после. Что, конечно же, "ломало" традиционную карьерную лестницу, при живых-то лейтенантах. Но в космической пехоте свои законы. Космопехи сами назначают себе командиров. Точнее, сами решают, кто хочет ими стать, и вес имеют исключительно предоставленные "аргументы": правый кулак и левый. А с моими спорить, ох, как не выгодно!