Шрифт:
Иван Лукинич, тихо смеясь, поглаживал бородку:
— Ай да тысяцкий! Потешил!
Василий Есипович, довольный, петухом прохаживался по горнице.
В дверях показался вечевой позовник [12] .
— Посадник Неревского конца Дмитрий Исакович Борецкий [13] просит допустить.
— Зови, зови, — велел Иван Лукинич весело и, обернувшись к понурому Клейсу, спросил уже сурово: — Так как же решим с тобой, купечь? Сколько, запамятовал, убытку в жалобной грамоте насчитал?
12
Вечевой позовник — должностное лицо в новгородской администрации. Выполнял функции глашатая на вече и секретаря при высших должностных лицах.
13
Посадник Неревского конца Дмитрий Исакович Борецкий... — Дмитрий Исакович Борецкий (около 1445 — 24.07.1471) — новгородский боярин, старший сын посадника И. А. Борецкого и Марфы Борецкой. Под влиянием матери стал активным противником подчинения Новгорода Москве и одним из вожаков партии сторонников присоединения Новгорода к Литве. В 1470 г. был избран посадником, ездил с посольством к великому князю Литовскому Казимиру IV, где заключил договор о присоединении Новгорода к Литве. Желая сдержать активность Д. Й. Борецкого и подорвать доверие сторонников к нему, великий князь Московский в том же году пожаловал его боярином московским, но Дмитрий остался врагом Москвы. Совместно с посадником Василием Казимером командовал новгородским войском в походе против москвичей 1471 г. и Щелонской битве (14.07.1471), где был разбит и пленён москвичами. Казнён но приказу Ивана III как бунтовщик и изменник отсечением головы.
Клейс подавленно молчал.
— Василий Есипович, гаванские [14] знают про сукно?
— Не сказывал ещё, — ответил тысяцкий. — Сам прежде хотел проверить.
— А и не сказывай пока, — сказал Иван Лукинич. — Время неспокойное, как бы кобели немецкие опять кого не покусали. Где Олферий твой?
— Под стражей.
— Отпусти. А за оплошность свою пусть сына снаряжает в ополчение с конём.
— Всё ж не минем размирия? — тяжело вздохнул Василий Есипович.
14
Купцы Иванского общества, самый богатый слой новгородского купечества, имевшие свою церковь Ивана-на-Опоках.
Иван Лукинич покосился на Клейса и не ответил.
Дверь распахнулась, и в горницу пружинистой походкой вошёл Дмитрий Борецкий, новоизбранный неревский посадник, ладный, красивый, с вьющимися каштановыми волосами и бородой. Уже не юноша (имел жену и сына-отрока), он заражал окружающих такой неперебродившей энергией молодости, что боярская молодёжь, душою которой он был, жаждала рядом с ним удальства и геройства.
— Кстати пришёл. — Иван Лукинич приветливо улыбнулся молодому посаднику. — Как мать? Здорова?
— Слава Богу, — сказал Дмитрий, улыбаясь в ответ. — Просим к нам сегодня, Иван Лукинич. И тебя, Василий Есипович, ждём.
— Да я не запамятовал, — кивнул тысяцкий. — Что, есть новости?
— А ты, Василий Есипович, время не торопи, — заметил Иван Лукинич. — С жалобой не разобрались ещё. Поведай-ка ещё раз, как дело было.
Дмитрий слушал историю с затонувшим учаном, весело щурясь и покрякивая. Наконец не выдержал, расхохотался.
— Ай лоцман, ай дурак! — приговаривал он, всплёскивая руками. — Такой товар утопил! Боярыням нашим то сукно продать — и не злословили бы друг на дружку, а по баням сидючи век отмывались.
С того момента как пришёл Дмитрий, Клейс Шове, встав с лавки, уже не решался сесть, угадывая в Борецком лицо в Новгороде значительное. Он стоял, игнорируемый всеми, и сердце его терзали обида, гнев, стыд. За что ему такое унижение на старости лет! Деньги, пусть их, сегодня утонули, завтра, дай Бог, всплывут снова. Но репутация! Потерять репутацию — потерять всё. Ему никто не подаст руки, на него будут указывать пальцем: Клейс Шове опозорил Ганзу, обесчестил звание немецкого купца! Какой он был глупец, что цеплялся за жизнь, барахтаясь в ледяной воде, а не утонул вместе с проклятыми бочками. Чего он добился? Его судьбу решают три русских вельможи, грубые, неотёсанные, косматобородые, словно мерзкие злые тролли, которые являлись ему в детских снах.
Подавленный собственными мыслями, он не услышал обращённого к нему вопроса и очнулся, озираясь, разбуженный неожиданной тишиной. Все смотрели на него.
— Служба Великому Новгороду — честь великая, — вновь заговорил Иван Лукинич. — Не всякому бывает предложена. А убыток, что ж, убыток мы возместим, даже сверх того. Купечь ты опытный, а что оступился раз, с кем не бывает.
Неторопливая мягкая речь степенного посадника успокаивала, расслабляла. Клейс слушал, но никак не мог взять в толк, чего от него хотят.
— Что молчишь? — нетерпеливо пробасил тысяцкий. — Домолчишься, гляди!
— Ну, ну, Василий Есипович, не горячись, — промолвил Иван Лукинич. — Люди неглупые здесь собрались, столкуемся.
— Я никак не понимать, — в растерянности произнёс Клейс. — Вину признаю, другой ошибки не быть никогда. Служить готов совестно, но...
— Вот и ладно, — ласково перебил Иван Лукинич. — А служба вот какова. Ведаем мы, имеет зять твой брата на Москве и оружейник он в великокняжеских мастерских.
«Откуда прознали?» — поразился Клейс. Что-то такое он слышал, хотя зятевой роднёй не интересовался и сближения не искал, опасаясь долговых просьб.
— Вели зятю на Москву ехать. Пусть брата повидает, чай, соскучились оба. А лучше, пожалуй, сам езжай. Когда Ананьин отбывает, Дмитрий Исакович?
После заутрени завтра же.
— Вот с боярским посольством и езжает пускай.
— Мудро, — кивнул Василий Есипович.
Клейс стоял разинув рот.
— До княжьих бумаг его не допустят, — сказал Борецкий. — И пытаться не след. Однако оружейника окольно пускай повыспрашивает. Сколь изготовлено в этот год щитов и шлемов, наконечников копейных и стрельных, какой крепости кольчуга тамошняя, пробиваема ли стрелой и со скольки шагов. Уразумел?