— Раскаиваетесь? — немного отмякли людские сердца.

Весёлый всадник не скрывал мыслей. Шведам подмигнул, а к людям:

— Помогите этих бесов побить! Мы — на волю, и вам хорошо! Кто узнает?

Это было очень смело сказано. Люд затаил дыхание, раздумывая. Беспалый жебрак не верил услышанному. Сердюк не дал успокоиться:

— Кто с края — колья в руки! Ещё горелки и сала с мясом несите! Они любят. Я растолкую, что вы за гостинцами побежали!

— Пойдём! — готов бежать дед Свирид. Дедов крик подтолкнул и Панька Цыбулю. Прочие тоже зашевелились.

— И мне кол! — умолял беспалый.

Кто-то среди реестровиков вздумал перечить — его оттолкнул с бранью сам Гузь. Реестровики притихли.

Через мгновение чернодубцы стали уже возвращаться. Молодицы несли на рушниках хлеб и в горшочках мясо. Принесли и горилки в больших синих бутылках — генсюрах. Хлопы прятали под длинными свитками не то топоры, не то короткие палки. Жебраки копались в своём возке. Некоторые, по наущению беспалого, выдёргивали из подмерзшей земли острые колья либо искали нужного оснащения среди мусора, оставленного возле церкви работными людьми. Шведы рвали мясо зубами, цедили горелку, благодарно посматривая на весёлого сердюка. Он что-то показывал им знаками — наверно, что село согласно на всё.

— Товариство! — успевал подсказывать сердюк людям. — Я дам знак!

— Хорошо! — приседал от нетерпения беспалый.

Жебраки перемешивались с сельчанами. Даже Мацько вместе со всеми.

Вышло будто бы так, как советовал сердюк. Градом упали на чужаков, сбили с ног, связали.

— Го-го-го! Мы ещё казаки! Победа!

Да Гузь, о котором забыл даже Цыбуля, рубанул его же первого по голове, чтобы пробиться к ближайшему шведскому коню под церковью, ударил и Мацька по руке — и уже верхом перемахнул через вал. Вослед несколько раз выстрелили из шведских рушниц, а когда вспомнили о погоне — и думать поздно! Гонкий конь под проклятым!

— Вот беда! — опустились у многих руки. — Приведёт шведов...

Весёлый сердюк сгорбился. Нет радости.

Дед Свирид напомнил:

— Казаки! По три рубля за каждого шведа! Вот они.

— Это... Девять и девять рублей! — живо отозвался Мацько. Он уже оправился от удара — раны нет, только боль. Раскраснелся, рассердился. Жёлтая чуприна взялась красным огнём. — Царь деньги даст — так и жебраков не обделите!

— Выпьем вместе!

Женщины жалели окровавленного Панька Цыбулю:

— Не дождался магарыча...

— Умер.

— Жизнь — нитка... Разорвали...

Жена Цыбули билась о землю лицом:

— На кого детей оставляешь, Паньку! Опомнись! Не закрывай глаза! Откуда тебя ждать?

Детишки взялись за тонкие ручонки. В глазах — ужас.

Дед Свирид да дед Петро ведали, что делать:

— Ищите оружие! Сметайте порох, у кого где завалялся! Женщин, детей, добро — отправляйте в лес! А казакам не личит прятаться!

Галя — не то Журбихина невестка, не то просто сирота, нашедшая у старухи убежище, — уже рядом с дедами:

— Шведов нужно везти к царскому войску! А самим защищаться!

Не девке советовать казакам. Только ж эта девка и саблей годна махать.

Собрались казаки в кучку, сосчитались, сколько всего вояцких голов.

— Как же! — отозвались одновременно. — Прежнее недолго вспомнить!

Беспалый обеими руками прижимал к себе кол:

— И я одного ударил! Вот этого, самого длинного, рушником связанного! Помните, люди: они очень жестокие... Видите, побелели от злости!

Жалостливые женщины несли солому и совали её шведам под головы, а те отбивались ногами в огромных сапогах, ругались, наверно, страшными словами.

Даже реестровики рассердились:

— На нас надейтесь, чернодубцы! Гузь нам не указ!

Слепой ватажок подбивал ватагу:

— И мы люди. Снимайте торбы и берите в руки что потяжелее... А ты, Мацько, иди... В лесу обожди. Пересиди. Коника только побереги.

Мацько лишь улыбнулся. Он не из тех, кого бьют. Он уже схватил тяжёлую шведскую рушницу. Сел на неё, чтобы надёжней, а в руках бандура, как у казака Мамая:

Ватажок держал свою дубину будто саблю. Мальчишка возле него тоже ухватил деревяшку и следил, как хлопы укладывают связанных шведов на длинный воз.

Батько Голый ждал ответа от самого царя, не понимая, пришлёт ли тот грамоту, что делать, или же указ — куда идти. А посланные не возвращались. Гультяйство теряло время. Снова брал верх бывший мазепинский сотник Онисько. Он не оставлял батька, теперь будто бы тоже провозглашённого бедняцким гетманом. Многие прислушивались к Ониськовым словам.