Главное войско стояло ровными рядами, и солнечные лучи, переваливаясь через горы насыпанной земли, высекали на штыках ослепительные искры. Но светлейший не торопился возвращаться, а требовал поддержки, стремясь доказать, что конница при поддержке пехоты сломит шведскую и перейдёт в наступление. Как доказательство в царский шатёр внесли присланные Данилычем шведские знамёна. Однако царь не мог рисковать судьбою государства. Он принудил Данилыча отвести конницу под защиту артиллерии, поскольку знал, что светлейший в своей несдержанности похож на шведского короля. Принудить удалось таким способом, в котором Меншиков не заподозрил принуждения...

Быстро поднялось солнце, и при его свете царь заметил в подзорную трубу, что основные шведские силы сгрудились правее, возле Будищанского леса, а какая-то их часть, пробиваясь вдоль Яковецкого леса, под мощным огнём артиллерии начала прижиматься к опушке — конечно же, их отрезала продольная линия редутов! В круглом стёклышке подзорной трубы кружились, словно муравьи в муравейнике, синие мундиры, сверкали штыки. Царь с облегчением выслушивал донесения гонцов — всё подтверждало его предвидения. Тогда он продиктовал Макарову новый приказ, чтобы Меншиков с пятью кавалерийскими полками и пятью пехотными батальонами поспешил против отрезанных шведских колонн. В подзорную трубу какое-то время виделось отчаянно-весёлое лицо светлейшего, лица его молодцеватых офицеров и рядовых солдат. Потом всё исчезло в облаке плотной пыли.

А ещё какое-то время спустя из пыли вынырнул новый гонец:

— Ваше величество! Князь Меншиков взял в плен генерала Шлиппенбаха! Недобитые шведы ищут спасения в ретраншементе под Полтавой! За ними бросился генерал Ренцель. Князь возвратился назад и поставил свои полки на левом крыле ретраншемента!

«Там и стой! — подумал царь. — Дело! Всё решится именно сегодня!»

Царь наблюдал за полем сражения с высокого вала. Фельдмаршал Шереметев подъехал весь в пыли. Красный чепрак на коне превратился в серый, но даже из пыли глядели весёлые маленькие глаза на широком лице:

— Ваше величество! Ждём...

Царь не дал произнести ни слова, но резко и быстро приказал выводить полки из укреплений в поле. И ещё, глотая скупые слова донесений из разных концов огромного поля, вдруг понял, что необходимо срочно вселить в солдат уверенность, поскольку настало время, решающее исключительно всё.

Уже припекало солнце. Ровные ряды батальонов отливали блеском штыков. Солдаты еле заметно щурили глаза от сияния мундиров — за царём двигалось много генералов, прислушивающихся к его разговорам с главнокомандующим Шереметевым. Солдаты, в ожидании царских слов, посматривали на лес, на поля, будто старались угадать, под каким кустом, в каком месте придётся им встретиться с врагом.

И царь, не останавливая коня, крикнул:

— Воины русские! Не за меня сражение, но за державу, которую поручил мне Бог! Помните и сражайтесь достойно!

Речь получалась короткой. Он повторил её в нескольких местах, каждый раз взвешивая слова. И везде в ответ грохотало такое отчаянное «Ура!», что конь рвался вперёд. Немного дольше, нежели нужно, царь задержался против Новгородского полка, против солдат, одетых не в зелёные кафтаны пехотинцев, а в серые, снятые с новобранцев. Подумалось: «Выстоят? Молодые...» Но лишь подумал, как показалось, что солдаты едят его глазами, вот хотя бы этот белобрысый великан с могучими плечами и длинными мощными руками.

«Выстоят! — заверил царь сам себя. — Здесь новгородцы да псковичи. Они всегда воевали со шведскими захватчиками за свои земли!»

Русская армия медленно, ровными рядами двинулась на врага, выставляя перед собою ряды сверкающих штыков. Сверху, уже снова от шатра, царю было видно, как бросились навстречу шведские колонны. В подзорной трубе мелькнули белые носилки. Они плыли в передних рядах наступающих, можно было догадаться, что там король. Царь хотел рассмотреть своего главного противника, которого никогда не видел, но с которым провоевал уже почти девять лет, да от обоих войск вдруг поднялась такая густая пыль, что она мешала что-либо рассмотреть, а тут ещё ударила русская артиллерия. Показалось, пыль поглотила носилки, однако царь заметил, что шведы ударили в левый фланг его войска, как раз в первый батальон Новгородского полка. Там всё перемешалось. Ещё через мгновение под напором шведов серые кафтаны дрогнули и бросились назад — в прорыв всасывались синие фигуры.

— Коня!

Конь уже рядом. Это случилось так быстро, что царь толком ничего потом не мог припомнить, лишь помнилось, как взял несколько батальонов из второй линии, как рядом высоко взметнулось тёмно-коричневое знамя преображенцев с косым крестом Андрея Первозванного, и бросился с батальонами в тот ад, куда напирали шведы, помнил, что именно в то же мгновение везде взорвалось неправдоподобно громкое «Ура!». А некоторое время спустя он увидел, что шведы повернулись к нему синими спинами.

Высокий новгородец уцелел под пулями. Царь узнал его, завидев, как он вымахивает ружьём, словно крестьянскими вилами. Хотел подбодрить молодца, да того сразу же завертело в кровавом водовороте. От могучего «Ура!» царю стало легко, исчезло напряжение последних дней, и, когда мимо него, вслед за отступающими шведами, пронеслась конница, оказался рядом со всеми, ловил свист молодецкого ветра, свист пуль, и какой-то простой драгун в порыве больно задел его своим палашом, но не остановился, не смутился — это для него сейчас был просто свой, родной ему русский воин. Драгун лишь хлопнул ресницами и, не закрывая рта, полетел вперёд, взглядом приобщая царя к своему быстрому, как ветер, полёту.