— Тебе понравилось? — спросил Гвидо малыша, когда они выходили из комнаты. — Когда начнешь этим заниматься сам? По-моему, ты кое-что уже знаешь.

Мальчуган с обожанием взирал на итальянца, вцепившись в его штанину.

— Что до меня, старик, — продолжал Гвидо, — то мне поздно этим заниматься. Я не выучился в детстве. Если ты не начнешь прямо сейчас, потом будет трудно привыкнуть. Поверь мне, я знаю, что говорю. — Он печально вздохнул и опустил руку на плечо маленького друга. — Вот почему я советую тебе не откладывать учебу, мышонок. Иначе ты вырастешь таким же глупым ублюдком, как и все остальные…

— Ты виделась с отцом? — спросил Гвидо, встретившись с Ваной за обедом.

Она сделала неопределенный жест.

— Все в порядке. Как ты?

— Женщин на улицах почти не видно. А те, что осмеливаются выйти, закутаны по самые глаза, ничего не разберешь. Кажется, свобода не распространяется на женщин в твоем благословенном Сивахе, а, Вана?

— Не более, чем в других местах.

— А где же хваленая сексуальная свобода сивахцев?

— Только в двух случаях здесь можно ею воспользоваться — гомосексуализм и кровосмешение, которые раньше были запрещены почти везде.

— А как же все остальное?

— Здесь действуют суровые законы Корана. Гвидо заметил Мехди Яссерита и поманил его.

— Кто это? — удивленно спросила Вана.

— Специалист по эпистолярной логике.

— Кого только здесь не встретишь, — рассмеялась девушка.

Представив гостя и предложив ему сесть (Мехди не заставил себя долго упрашивать), Гвидо сказал:

— Моя спутница утверждает, что в этом оазисе властвует ислам. А у меня сложилось впечатление, что это место отличается от всего остального Египта моралью и такой степенью эмансипации, которой позавидует любая передовая нация.

— Здесь существует такая поговорка, — ответил Мехди. — не знаю, смогу ли в точности передать ее по-английски: «Любое новшество без религиозной основы есть заблуждение, которому надо сопротивляться и которое надо подавлять всеми возможными способами. Вечная свежесть Корана может вместить бесконечное множество новшеств». Там, где живут по этой поговорке, альтернативы законам ислама нет.

— Вы согласны с этим? — спросил Гвидо.

— Совершенно не согласен! Высказывание принадлежит моему покойному коллеге, профессору Хасану эль-Бана, который в 1929 году основал Исламское братство.

— Вы принадлежите к этому братству?

— Нет, Бог миловал! — воскликнул египтянин.

— Тогда почему цитируете их программу?

— Чтобы вы лучше поняли внутренние противоречия Египта, которому волей-неволей придется становиться современной нацией.

— Но Сивах останется вне времени! — твердо сказала Вана.

— Я не знаю, чего хотят сивахцы, если они вообще чего-нибудь хотят, — вздохнул Мехди. — Иногда я просто удивляюсь, как легко некоторые люди решают, что нужно меньшинству.

— Вы, верно, невысокого мнения об умственных способностях женщин? — раздраженно спросила она.

— Не могу не отметить, — вмешался Гвидо, — что меня разочаровал статус женщины. Здесь, в Сивахе, он не выше, чем в любой другой части Египта.

— Откуда ему взяться? — сказал Мехди. — Амон тут не помощник. Думаете, наша вера уважала матерей, сестер, жен и дочерей больше, чем теперь это делает ислам?

— Некоторые традиции заставили нас поверить в это.

— Как отличить традицию от легенды? — напористо спросил логик.

— Разве жители Сиваха стали бы проявлять такую неизменную приверженность старине, если бы она не казалась им лучше современности?

— Обычное заигрывание с древней культурой. Чтобы отличаться от своих сограждан.

— А почему они так стремятся отличаться от всех именно в этом плане?

— Массовый психоз.

— Но не такой массовый, как у остального человечества, когда все стремятся быть похожими друг на друга.

— Не все. Ведь в мире то и дело проявляется недовольство, вспыхивают восстания, совершаются перевороты. Сивахцы не восстают и не проявляют недовольство. Они счастливы верить, что отличны от других. У вас в стране, — продолжал Мехди, — люди тоже предаются иллюзорным надеждам, уходят в секты, уединяются.