Наутро суровый монах распахнул дверь, и Реваз нерешительно вошел в безмолвную палату. За ним тенью следовал Мамука. Чубатых голубей не вспугнули робкие шаги Реваза и насмешливый голос Трифилия, они важно клевали пухлые зерна на белом подоконнике.

— Дела поправишь, к царю ближе будешь…

— Такое, отец Трифилий, в голову не приходило, но если княжна не из семьи наших фамильных врагов…

— То князь Реваз с удовольствием покорится воле святого настоятеля, — поспешно перебил Мамука.

Трифилий поморщился. Орбелиани всегда враждовали с Магаладзе, но он весело пересчитал князей, окончивших вражду соединением своих фамилий. Чем обидели князя вежливые Магаладзе? Реваз хотел сплюнуть, но вовремя спохватился и только выразил желание не утруждать своей головы поклоном вежливым князьям.

Но Мамука, кашлянув, вставил:

— От удачного поклона иногда голова тяжелее становится.

Трифилий, сдерживая улыбку, пожалел о настроении князя: сейчас царь подыскивает жениха для княжны Магаладзе. Он из мести решил отдать в приданое имение Орбелиани, и вот ему, настоятелю, пришла мысль упросить царя согласиться на брак княжны с Ревазом…

— Нехорошо, когда фамильные владения попадают в чужие руки, — добавил со вздохом настоятель, — а молодой Чиджавадзе, кажется, мечтает вместе с виноградниками Орбелиани получить приятную Астан.

Реваз вздрогнул. Чиджавадзе — друзья Иллариона и много способствовали изгнанию Реваза из имения…

Через два часа Трифилий и Реваз в сопровождении слуг, обгоняя табун молодых коней, по глухому ущелью мчались в Твалади.

Отражение светильника желтым пятном качалось в черном квадрате, летучая мышь зловеще цеплялась за каменный карниз. Шадиман с досадой закрыл окно.

Посланный царицей в «дальний монастырь» за Нестан, он четырнадцать дней пробыл в пути и, вернувшись сегодня утром, был неприятно поражен предстоящей свадьбой Реваза Орбелиани с Астан Магаладзе, а также утверждением Реваза владетелем фамильных поместий князей Орбелиани. Шадиман не был чуствительным, но тонкая месть царя покоробила даже неразборчивого царедворца. «Видно, Георгий X хитрее, — подумал он, — чем многие предполагают. Но как царица не поняла опасности, как допустила подобный брак? Илларион, конечно, ответит на месть местью, и тогда… он, Шадиман, бежит в Стамбул, а Мариам посетит Ванкский монастырь».

Шадиман злобно сбросил куладжу. Нет! Не для того сидел он столько лет на скромном месте воспитателя Луарсаба… Нет. Шадимана нелегко сломить! Значит… надо убрать Орбелиани… Он сбросил цаги и с удовольствием почуствовал бархатную теплоту мягкого ковра… Ничего, царь, Шадиман в январе будет праздновать две свадьбы: красавица Гульшари и честолюбивый Андукапар немало хлопот доставят тебе, а сестра Шадимана Мария и Сиуш Амилахвари соединят линию восточных крепостей и замков…

Светильник царапнул синим когтем остаток масла и мгновенно погас. Летучая мышь ударилась в закрытое окно.

Чалые туманы висли на шиферных изломах, затягивали предрассветное небо бесцветной камкой, медленно сваливались с крутизны в балки и отлоги, повисая хлопьями на оголенных ветвях. С далеких вершин, под гул ледяного обвала, налетали ветры, и тогда разрывалась камка, и глубокая голубизна окаймлялась, будто перстень, серебристой оправой гор.

Из лесных чащ выходили ощерившиеся шакалы, долгим воем вспугивали зимнюю тишь, спускались к потемневшим равнинам деревень, упорно выслеживая неосторожную овцу.

Пролетали зимовать журавли. Поседелые чинары стыли в прозрачном воздухе.

Изгибаясь, отражая суровые берега, обмелевшие реки, дремотно огибали обглоданные веками валуны, оставляя на их морщинах холодные брызги. Кружились, хрипло каркая, старые вороны.

По ночам мерцали острые иглы звезд, сосала золотую лапу Большая медведица и, точно засыпанный снежной россыпью, белел Млечный путь.

Зимою приятнее ходить на дикого зверя, обновлять папахи, чохи, чистить оружие, чинить конскую сбрую, проводить время в беседах у раскаленного мангала, но Георгий объявил: «В эту зиму отдыха не будет». И, точно охваченный пламенем, он с первого света до холодных звезд носился по вздыбленному Носте.

— Ни себе, ни другим покоя не дает, — бурчали одни.

— Откуда узнал, что так лучше? — изумлялись другие.

И только месепе яростно претворяли в камень и дерево мысли загадочного владетеля.

Вереницы буйволов, вытягивая морщинистые шеи, на ржавых цепях волочили тяжелые бревна. Дорога круто поднималась в гору к опустевшему поселку месепе, и еще теплые бревна, прощаясь с похолодевшим лесом, жалобно скрипели, цепляясь за крутые изгибы.

Ностевцы оживленно встречали плененные дубы и под четкий счет подкатывали их к широким грудам уже распиленных на длинные доски лесных исполинов.