— Сколько шерсти в Тбилиси увозят! — подзадорил один.

— Прошлый год плохая шерсть была, овцы болели, а сборщикам дела нет — давай шерсть, других слов не знают. А почему я должен три года в старой чохе ходить? — запальчиво вскрикнул отец Гиви.

— Шерсть человеку нужна, — сочуственно вздохнул Датуна, — все из шерсти делаем… Чоху!.. Я без чулок на зиму остался.

— Доля! А проклятый мсахури спросил, хватает ли мне выданной доли? — перебил сгорбленный старик. — «Сколько наработаешь, столько получишь», а сколько один человек может наработать?

— Один человек мало может сделать, — согласился дед Шиндадзе, — вот буйволятник у меня развалился…

— Что буйволятник, дом хотел чинить, а сына на войну взяли, — пробурчал Шио. — Буйволятник! Вот у меня сборщик всю шерсть забрал, говорил — не отработал…

— Шерсть у всех забирает, пошлину надо платить…

— Думал — продам, приданое внучке сделаю…

— Хотел на корову обменять…

— Эх, эх, эх, плохие времена!..

Бесформенная тень, качаясь, легла на неровный берег. Перед изумленными глазами вырос двугорбый верблюд, нагруженный тюками. Высокий человек с шафрановым лицом, обрамленным черной вьющейся бородой, ловко спрыгнул с верблюда, окинул сидящих острым взглядом, небрежным жестом оправил стеганый полухалат, опоясанный широким персидским поясом — джаркеси.

— Али-Баиндур, щедрый купец и ученый банщик, с одинаковым удовольствием расстилающий тонкое сукно и вправляющий сломанные кости, приветствует почтенных мужей.

— Хорошо по-грузински говоришь… Что же, садись, раз приехал, — подвинулся дед Димитрия.

— Вот видите, товар привез, не меняю, все за монеты продаю: тонкое сукно для чохи, мягкие папахи из Ардебиля, настойку для волос, полосатые чулки, волчьи хвосты для открытия вора, кораллы для девушек, вышитые платки, целебную мазь от зубной боли и плохого глаза, мазь из крови удода для смягчения сердца гзири, серебряную кисею, персидские сладости…

— Не время товару, война у нас.

— У храбрых грузин всегда война… Жаль, народ беднеет… Попробуйте исфаханский шербет, угощаю.

Али-Баиндур вынул из тюка глазированный кувшин, яркую чашу и щедро оделил всех. Ароматный сок рассеял угрюмость. Заговорили.

— Шерсть имеем. За целый год отработанная доля лежит. На прошлом базаре никто не продал.

— Можем обменять, — поспешно перебил дед Димитрия, — для моего внука ардебильскую папаху возьму.

— Волчий хвост тоже возьму, — облизывая деловито чашу, проронил Шиндадзе.

— Сукно для чохи давно хочу, — нерешительно процедил Шио.

— Мой товар — ваш товар, только шерстью не возьму, уже у князей Магаладзе большой караван по дешевке закупил. Сейчас у всех князей амбары шерстью набиты. Кто о вашей будет думать? — как бы сожалея, сказал Али-Баиндур, остро всматриваясь в лица стариков.

— Что ж, и на шерсть могу и на абазы могу, дав спасибо — царю и гзири, для сыновей новые чохи хочу, серебряную кисею тоже могу взять, дочки растут, — самодовольно выпрямился Иванэ Кавтарадзе.

И сразу зажужжали о вероломстве князей, о сборщиках, о непосильной подати — обо всем том, что постоянно волновало мелких азнауров и крестьян.

Больше всех волновался Шио, никогда не имевший возможности ничего ни продать, ни купить.

— Народ беднеет! А с чего богатеть? Князья всегда цену сбивают. Нацвали давай, сборщикам давай, гзири давай…

— А зачем терпите? Уходить надо.

— А где лучше? Ты чужой, не знаешь. Хизани тоже свободный, беги, куда хочешь… Работал, работал, и все бросай… Какой дурак убежит?

— Дурак на месте сидит, а умный ищет, где лучше. К нам сколько народу пришло, все довольны. Великий шах Аббас целые поселения роздал, хозяйство, землю, баранту. Живи, богатей. А кто посмеет у нас с крестьянина снять шарвари и гулять палкой по удобному месту? — бросил Али-Баиндур, вспомнив любимое наказание персидских ханов — палочные удары по пяткам.

— Ты что, сумасшедший?

Все вскочили, потрясая кулаками, возмущенные, перебивали друг друга. Глаза налились кровью. Али-Баиндур, усмехаясь, поглаживал бороду.

— Такие шутки плохо пахнут, — прохрипел Шиндадзе, усаживаясь на место.

— Разве глехи позволят такое дело? — спокойно начал дед Димитрия. — На войне рядом деремся, а дома князьям зад будем показывать?

— Напрасно сердитесь, разве вас князья, как буйволов, в ярмо не впрягают?

— Если виноваты, пусть наказывает. Князь — хозяин.

— А хозяин арапником не угощает? — сузил глаза Али-Баиндур.

— Арапником тоже ничего, кровь у него играет…

— Сверху может и ударить, а шарвари у нас каждый сам себе развязывает, когда ему нужно… — сказал отец Гиви.