Шрифт:
— Так вот, князь, хотел спросить тебя…
Помертвевшего Киазо насильно выволокли, дверь бесшумно закрылась.
— Ты друг Мирвана, скажи, думает ли он о княжне Астан?
— Мой царь, Мирван говорит, скорее орел женится на крысе, чем Мухран-батони на верблюде.
Георгий обрадованно расхохотался.
— Вот, вот, верблюд… ха… ха… верблюд… а я не… ха… ха… верблюд. Пойдем, князь, понимаешь, весь день вспоминал… ха… ха… верблюд…
ГЛАВА ПЯТАЯ
По висячему мосту, сдерживая испуганного непривычной толкотней коня, пробирался Георгий Саакадзе; за ним, изредка поругивая проходящих, флегматично двигался на своем иноходце Папуна. Чем ближе друзья подъезжали к Метехскому замку, тем плотнее становилась толпа задорных оруженосцев, рослых дружинников, амкаров, протискивающихся с перекинутыми через плечо хурджини. В самой гуще Папуна заботливо остановил коня, поощрительно насвистывая. Желтая горячая струя обдала толстого амкара Бежана.
— Ты хороший человек или петух, как держишь коня? — возмущенно крикнул Бежан.
— А ты думал, для такого случая коню комнату в Метехи приготовили, — добродушно огрызнулся Папуна.
Бежан пригрозил пожаловаться своему племяннику Сандро, любимому оруженосцу князя Амилахвари, но друзья, предъявив страже лощеную бумагу с подписью Баака Херхеулидзе, уже въехали в боковые, обложенные серым камнем ворота Метехского замка.
Главный двор Метехского замка вымощен плитами. Тяжело лежат квадраты серого камня. Кованые ворота крепко сидят в зубчатых стенах. В узких оконцах башен блестят пики метехской стражи. Глубокий балкон, обвитый пышным плющом, скрывает резную дверь. Отражения желто-синих венецианских стекол играют на плитах пестрыми бабочками.
В глубине двора княжеские конюхи в ярких чохах прогуливают взмыленных коней.
— Неспокоен твой жеребец, смотри, ухо откусит, — рассмеялся молодой конюх.
Старик, державший под уздцы серого в яблоках коня, угрюмо ответил:
— Каков всадник, такое и жеребец. Кому дает покой князь Качибадзе?
— Почему, старик, сердитый такой?
— Князь азнаурством не пожаловал?
— Может, жеребец в грязь сбросил?
— Или откусил что-нибудь?
На раскатистый хохот подбежали телохранители, чубукчи, нукери и с любопытством заглядывали через плечи впереди стоящих.
— Ишачьи ваши шутки, — внезапно вспылил старик, — на праздник едете? Тебе, Ласо, хорошо, — набросился он на молодого конюха, — у князя подносы облизываешь, а в Дараке был? Много зерна видел? Народ обнищал, на войне гибнет, дети солому едят, от работы женщины сохнут…
— Не мы воюем, — раздались голоса, — магометане-собаки покоя не дают.
— Неплохое дело война, — бесшабашно тряхнул головой нарядно одетый оруженосец, — в прошлую войну многих пленных взяли, много караванов отбили.
— Караваны князья поделили, — перебил старик, — а тебе навоз достался.
— Молчи, старик! — прикрикнул подошедший Арчил, старший смотритель царских конюшен, родственник Папуна, — за плохой язык хорошую голову потерять можно.
— Молодец, Арчил, — засмеялись слуги, — знаешь, когда натянуть повода.
— Эх, старик, чужие уши — плохой хурджини для тайн, — сказал пожилой телохранитель.
— По какой дороге, Симон, двигаются войска князя Цицишвили? — поспешно переменил разговор Арчил.
— Не хочешь ли пристроить в княжескую дружину исполина, прискакавшего к тебе на рыжем слоне?
— Нет, Симон, мой друг Саакадзе зачислен в царскую дружину, а слона, думаю, он не обменяет на коня Цицишвили, если князь даже и тебя отдаст в придачу.
— Ха, ха, ха… Арчил, жирно угощаешь.
— Го-го-го!.. Подсыпь ему еще перцу, лучше поскачет.
Но шутки конюхов оборвал рокот трубы. Стража бросилась открывать железные ворота. Загремели тяжелые засовы. Толпа вплотную придвинулась к распахнутым воротам.
— Доблестный Нугзар Эристави с младшим сыном Зурабом прискакал!
— Жеребец под князем — арабской крови, жизнь за такого коня отдашь!
— А чепрак золотом расшит!
— Бешмет зеленого бархата!
— Священный цвет турок!
— А шарвари краснее фесок!
— Хороший праздник будет у собак, если так едет на войну могущественный Нугзар.
— Как звенят серебряные ожерелья на конях оруженосцев.
— Такое ожерелье хорошо подарить Кетеван.
— Нашел место о Кетеван думать.