Ешка насторожилась: кто-то брёл по лесу. Нёс с собой запах дыма и смерти.

Показался недобиток. Один. К спине прилипли мелкие веточки и листья. В волосах, склеенных засохшей кровью, застрял сучок.

Ешка с холодной яростью посмотрела на него. Это почувствовала ближняя нежить, и лес наполнился шорохами: быть пиру!

Раненый из последних сил подошёл к черёмухе и упал на колени. Повернул голову, подставив шею. Догадливый какой...

Ешка вышла из-под полога листвы. Ослушника, который никого не привёл, следовало наказать. Но... откуда дым-то? И запах пропастины?

Ешка тронула бубен. Он отозвался глухим рокотом. Тогда она позволила бывшему насильнику: "Говори..."

Горло недобитка вдруг вздрогнуло, а изо рта вырвались вой, кашель, невразумительные выкрики. Ешка подождала немного, а когда уже потеряла терпение, разобрала:

– Кипчаки!.. Нет никого живого...

Кипчаками когда-то пугали малых. Ей-то какое дело до врагов: князя с его крестовым, кипчаков, норовивших напасть исподтишка, разбойного люда, который берётся из разорённых сёл или от того, что головы дурны? Но недобиток вымолвил:

– Леса жечь будут...

И повалился на землю.

А из чащи донёсся заунывный крик вытьяна. Почуял беду. Как тогда, во время Круга...

Ветряным шумом запел в руках бубен.

Ночь в лесу настала быстрее, чем погасло солнце и потемнело небо.

Ешка уже не смогла ждать. Подняла вверх бубен, который точно захлебнулся радостью, закружилась от лёгкости в теле.

Раненый очнулся, зашевелился от холода -- земля быстро выстывала, - приподнял голову и уставился на Ешку. И увидел не малую, над которой жестоко надругался; не ведунью, страшно ему отомстившую, подчинив его разум и тело. Не оголодавшую нежить. А ту, чьё имя в темноте произносить нельзя.

Мара... Сама смерть, что пляшет на костях и смеётся там, где человеку горе.

Проморгался, и вновь перед ним малая.

Спросила, глядя на него сверху вниз:

– Как зовут-кличут?

– Ушкан я. Пришлые мы с отцом. У дядьки в Быховце остановились. Отец извозом занялся...
– заторопился, глотая слова. Может, эта девка не выпьет кровь и не бросит на поживу тем, кто шуршит, где потемнее.

Неподалёку колыхнулась трава, приподнялся слой многолетнего опадня. Из-под него сверкнул голодом лихой глаз. Ешка шикнула: "Кыш!" Опадень осел, стал просто слежавшейся листвой.

– Возьми под защиту...
– прошептал и ткнулся лбом в землю от стыда и вины. Уж очень помирать не хотелось.

– Что ж у своего крестового защиты не просишь?
– вымолвила малая.

Ушкан рванул шнурок с шеи, отбросил фигурку Бога-на-Кресте.

А девка расхохоталась так, что всё кругом зазвенело.

Ушкан глянул на грудь и затрясся: кожа запеклась до черноты. Этот крест уже не снять...

– Не тронет тебя никто. Ступай себе. Возвращаю отнятое не по своей воле -- твою жизнь. Но так тому и быть, - сказала девка и пошла туда, откуда он появился.

– Кто ты?.. - спросил Ушкан тихо, еле шевеля губами.

Девка обернулась -- услышала, будто рядом стояла.

– Ешкой раньше звали. А теперь, кажись, полуночница, - ответила и двинулась дальше.

– Прости меня, Ешка!
– взвыл Ушкан.
– Прости, отслужу тебе!

Поднялся и, цепляясь в темноте остатками штанов за кусты и высокие травы, заторопился следом. Да где ж догнать эту Ешку! Точно летит над землёй.

Но почему-то ночной путь - в полдня дороги - показался короче. Очень скоро ветер принёс лай злобных кипчакских псов. Ещё чуть пройти -- и за подлеском начнутся поля.

Ушкан ещё больше заторопился. Он перестал обращать внимание на шорохи, которые преследовали его, на яркое, но зыбкое мерцание чьих-то глаз то тут, то там. Сказала же Ешка: не тронут. Значит, ему нечего бояться. Он в драку бы полез, если б кто-то два дня назад поддел его: ты, Ушкан, малую девку, да ещё тобой же порченную, слушаться будешь, как отца, побежишь за ней без огляда. А теперь...

Не поостерёгся Ушкан. Да не зверя, не нежить, а человека. Оплошал, и петля-удавка захлестнула его шею.

3

Ешка была счастлива. Лунный свет омыл её покалеченное тело, загладил царапины, выбелил синяки, заставил кожу сиять жемчужным светом. Ноги словно скользили над кочками, а глаза пронзали темень и видели всё лучше, чем днём.

В подлеске ноздри уловили едкий запах гари, беды и чьего-то страха. Ешка остановилась. Кто-то схоронился здесь.

Послышалось хныканье:

– Велько... братко...
– дрожа от страха, прошептал какой-то малец.

– Тихо ты... кипчаки рядом, - через некоторое время отозвался, видимо, брат мальца.
– У них псы... учуют и порвут.