Ешка проснулась средь ночи. На широкой лавке всхрапывал тятя, к его боку прильнула мать. В махонькое оконце над ними светила полная луна. С полатей свесил голову меньшой дядя и во сне шлёпал губами. Видать, глядел, как тешится старшой с новожёнкой Гулькой, да и заснул так.

Эта Гулька страсть как не нравилась Ешке. Ела много хлеба, да ещё норовила стянуть репку из ларя в сенях. Обтирала её передником и жевала за спиной матери, пока она возилась с чугунками у печи. На Гулькиных зубах хрустели песчинки.

Новожёнка тайком показывала Ешке кулак -- молчи, мол.

Голодная Ешка не ревела и зорко наблюдала за матерью. Как только она вытащит горшок с пареным зерном, вот тогда Ешка зальётся слезами, завопит громко: есть хочу!

А Гулька могла схватить плошку -- давай помогу, покормлю чадо - и точно так же, тайком, совать одну ложку в Ешкин рот, другую -- в свой.

А сейчас она спала, раскинувшись, уронив одну ногу с лавки. Голая. И мохнатая сюка как напоказ.

От двери скользнула тень. Ешка скривила рот, но зареветь побоялась: тятя и дядья проснутся. А тень приблизилась к зыбке и тронула верёвки.

Под тихое укачивание начали сами собой закрываться глаза. Когда же в полудрёме Ешка вскинула веки, то увидела, что это не тень, а бабка Шушмара. Только лицо темно, как сажа, а на нём -- красные глаза.

– Шшшшш...
– точно шкворчание сала в чугунке, прозвучал знакомый голос.

– Баба, баба...
– отозвалась Ешка.

– Шшшшш...
– ещё раз прошипела тень и двинулась к лавке, на которой спали старшой с новожёнкой.

Ешка уселась в зыбке.

А Шушмара плюнула на живот Гульке и пропала, как и не было её.

Соскучившаяся по бабке Ешка подняла рёв. Проснулись и заругались тятя и дядья. Мать зажгла лучину, осмотрела дитя и стала быстро-быстро качать люльку. Но Ешка всё звала бабку.

– Крикливое чадо, - раздался Гулькин голос.
– И прожорливое. Ровно обменница какая [обменник, обменыш - ребёнок, подброшенный нежитью вместо родного].

– Своего роди!
– огрызнулась мать и взяла Ешку на руки.

– Уж рожу, - пообещала Гулька и завертелась под одеялом из шкур, пристраиваясь к мужу.

Ешка так и уснула, положив голову на материнское плечо.

Но Гульке не пришлось родить.

Как только потеплели ветра и почернели сугробы, тятя взял Ешку и с дядьями ушёл на несколько дней в соседскую избу, к свояку. Ешка разверещалась, как порося, и тятя показал ей из чужой изгороди метавшуюся в хлопотах от колодца к избе мать. Пообещал медовую коврижку и красную ленту, если замолчит.

И Ешка притихла. Не из-за тятиных посулов, а потому, что вдруг поняла суть тихих пересудов и шепотков всех, кто побывал у свояка: ребёнок сжёг Гульку изнутри и вышел -- чёрный, как головёшка. Не иначе, она понесла от Огненного змея [сластолюбивый дух, славянский инкуб]. Теперь Гульке прижгут сюку калёным железом, чтобы не допустить другого соития с Огненным, и выгонят из села.

Старшой дядя всё сокрушался, винился всем и каждому: ну не знал он ничего о Гульке, только удивлялся, отчего ж молодая девка такая имливая с самого первого разу. Клял свой уд и обещал стать лесовиком-ушельцем.

А Ешка, вновь оказавшись в родной избе, которая стала такой пустой и просторной, вдруг загрустила и по охальнице Гульке, и по сердитому старшому дяде.

Но долго тосковать не пришлось: родился брат, потом другой, меньшой дядя привёл новожёнку, и горохом из рваного подола посыпались племянники. Ешка волчком крутилась в избе: варила, мела, полоскала свивальники, качала две зыбки разом, пела, баюкала, таскала воду. А ещё училась чесать лён, прясть, ткать и шить, почитать Род и жить в Яви так так, чтобы не обидеть ни Навь, ни Правь.

Был ещё Бог-на-кресте, которого заставляли уважать княжьи люди, но в Ешкином селе его не приняли. С князем не потягаешься, вот и навесили на шеи шнурки с фигурками, а в избу не всякий пустил.

Когда ей пошёл седьмой годок, Ешку взяли в поле -- полоть репу. Работа так и прильнула к её рукам, будто не впервой продёргивать ростки.

– Глянь-ко, у неё руки ровно грабли, - услышала Ешка далеко за спиной шёпот дядиной жены.
– Так и снуют. Умелая девка. Не бывает такого в её лета.

– Смотри, не сурочь! [сурочить -- сглазить] Везде поспевает, - с тревожной гордостью ответила мать.

– Поди, домовик ей зыбку качал, - с завистью молвила тётка.

А Ешка, перебирая ловкими пальцами листья репы, тягая за зелёные вихры сорные травки, будто не приняла похвалы. Вспомнила, как к ней приходила бабка Шушмара.

И такой тоской зашлось сердце, что с носа закапало -- не то пот, не то слёзы. Вот не погнали бы из избы старуху, не поддалась бы Огненному Змею Гулька, не ушёл бы в леса старшой дядя... Была б у неё сейчас сестра-помощница. Или брат-защитник... Малые-то когда ещё подрастут.