Этот необычный шлем был его гордостью, а для корпункта — палочкой-выручалочкой в случаях, когда была нужна съемка скрытой камерой. Этот прием далеко не редкость в современной тележурналистике, не очень-то обремененной этикой. Правда, обычно скрытая съемка осуществляется с помощью портфеля или спортивной сумки, где тщательно прячутся громоздкие камеры, поэтому и ракурсы в репортаже возникают нелепые, откуда-то от колен, а то и вовсе с пола. А уж если требуется подстройка в процессе съемки, тут наступает полный провал. В Серегином же изобретении все работало как часы. Компактный мощный объектив со светочувствительной матрицей от современнейшей японской “цифровухи” маскировался за прозрачным катафотом в мягкой прокладке шлема, под козырьком крепился микрофон, проводки от них тянулись через разъем и Чакову косичку в куртку, где размещался привод с кассетой, а в кармане — панель управления. Достаточно было просто смотреть на объект, чтоб он оказался в кадре, а уж “зум” — наезд — и все прочее приходилось добавлять “по вкусу”. Шлемом можно было работать и с рук, а при необходимости быстро сдернуть с головы, разъединив разъем, и предъявить для не очень тщательного осмотра.

— Ну что, друг, оклемался слегка? — участливо поинтересовался Никитин у машиниста, быстро взмахнув перед его полузакрытыми глазами красным корреспондентским удостоверением. — Давай рассказывай, как все было.

"Вот ухарь, — восхитился Чак. — И дело делает, и ухитряется не врать. Даже если этого бедолагу спросят, он не сможет сказать, что Вэл ментом назвался”.

— Да нечего особенно рассказывать. Шел я, как всегда, в режиме. Спуск начался — я штатно притормозил, а когда в стекло что-то ляпнулось да по крыше грохнуло, тут я автоматом экстренное врубил. А впереди — стена. Вот мы и врезались.

— Подожди, какая стена?

— “Какая”, “какая”! Завал там в тоннеле. Глухой! Хорошо хоть, не вся обделка рухнула, а так — глина вылезла. Иначе некого было бы вам допрашивать…

— Кто это тут пострадавшего без спроса допрашивает? — раздался вдруг голос входящего врача. — Дайте сначала мне с ним потолковать.

— Минутку, доктор, — попросил Валера. — Последний вопрос. А встречный поезд шел в это время?

— А как же! Мы с Евдокимовым, это дружок мой, всегда в этой низинке встречаемся, хоть и не видим друг друга. Я туда лечу, он — оттуда. Я-то на этот раз “вылетел”, а он остался.

— Это точно?

— Куда уж точнее!.. Поезд-то его не вышел из тоннеля. И люди там…

— А много их в это время едет?

— Человек двадцать на вагон… Выходит, душ сто пятьдесят, не меньше…

— Значит, поезд Евдокимова?..

— Не успел Колян.., не успел, — скривил губы машинист и сморгнул слезу.

— Так, все! Пошли, пошли, товарищи следователи! — зашумел врач. — Теперь только завтра и с письменным предписанием приходите.

Мимо удивленного охранника к выходу прошагали два совершенно здоровых человека.

— Ну! Я же говорил, что Смирнов отличный врач! — прокричал он им вслед.

Когда Алина просыпалась, то, еще не открывая глаз, первым делом как бы невзначай трогала постель справа. И каждый раз ее сердце судорожно сжималось от страха, что место рядом может оказаться пустым.

— Да, малыш, — сонно отвечал голос Казанцева на прикосновение.

И у Алины снова сжималось сердце, но теперь уже от счастья: Саша никуда не делся.

Поднималась Шишкина тяжело. Она специально ставила будильник на полчаса раньше, но, имея запас, дремала и эти полчаса, и еще минут пятнадцать — двадцать, и тогда уже приходилось не просто вставать, а вскакивать, угорело носиться по квартире, ставя чайник, заваривая овсянку, кипятя бигуди, ища колготы и тушь для ресниц.

Алина постоянно не высыпалась. Но заставить себя накануне лечь пораньше тоже не могла. Часов до трех сидели они с Сашей у телевизора и не столько смотрели, сколько профессионально перемывали косточки ведущим, дикторам, режиссерам, операторам и дизайнерам. Редко бывало, когда передача или фильм увлекали их настолько, чтобы тот или другой не восклицал:

— Это панорама?! За это надо руки выдергивать!

— Кто ей этот костюмчик посоветовал?! Враг.

— Это не тема для передачи! Это сплетня!

— Господи, ну сколько раз говорить — не “ругается на меня”, а “ругает меня!! Да, “велик и могуч русский языка!”…

Впрочем, такие вечера у телевизора случались редко, чаще Алина и Саша пропадали на работе, или на каких-то важных встречах, или на веселых тусовках и возвращались, бывало, даже утром. Но даже если они не сидели у телевизора, не работали и не развлекались на людях, то не могли уснуть по другой причине: они занимались любовью. Так что самая большая в жизни Алины мечта — выспаться — никак не воплощалась.

Сегодня Алина проснулась сразу. Снова тронула рукой Казанцева, снова услышала сонное бормотание:

— Что, малыш?

— Ты как? Готов?

Казанцев вздохнул так, словно и не спал всю ночь, а думал.

— Готов, — медленно произнес он.

Готов он не был. Совсем, абсолютно, на сто процентов не был готов.

Алина это поняла сразу. Она давно это поняла. Но надеялась, что к сегодняшнему решающему дню Саша соберется с духом.

— Саша, у нас нет другого выхода, — мягко сказала она.