Шаги стихли, почти растворившийся во мраке мужчина постоял на месте и медленно вернулся назад.

– Значит, у тебя есть студент-недоучка, который лично откручивал гайки на нужном мне товаре. И ты готов за это жизнью рискнуть. Я правильно тебя понял, фантазер?

– Господин Хироси сумел сбежать, и мы прячем его теперь у себя в анклаве. У нас там несколько семей, можно сказать родственников, пытаемся помочь друг другу. Сами понимаете, как к нам здесь относятся. Нам прихо...

– Я спросил тебя, Моисеевич: ты готов сдохнуть за японца? Ведь если окажется, что он место не знает, или если товар перевезли после побега - я вас обоих отдам костоломам. В назидание другим... Мамбу просто здесь брошу, пусть выживает, как хочет, а тебя и яппа пущу под нож... Итак?

Информатор помолчал. Его худой кадык прыгал вверх-вниз, пока мужчина пытался сглотнуть. Наконец он прокашлялся, и забормотал, выставив перед собой грязные ладони, в тщетной попытке защитится от страшного собеседника:

– Я все понимаю, это очень серьезно. И вы шутить не будете. Вы никогда не шутите, про вас так говорят. О вас много чего говорят, люди вас боятся. Я имею в виду местных, 'политических'. Но должен признать, что никто не слышал, чтобы вы не сдержали данное слово. Уголовники обманывают постоянно, а вы - никогда... Понимаете, у меня жена болеет. И дочка... Доктор у нас есть, мы нашли, но нужны хотя бы простейшие антибиотики. Хоть немного... Если бы не семья, я бы не стал к вам обращаться... И японца жалко, его найдут у нас. Не сейчас, так позже... Я прошу... Я вынужден поставить условие... Вы дадите нам лекарства и заберете с собой Хироси. Чтобы его не убили местные... А я вас провожу к нему прямо сейчас, если договоримся... Кроме вас никто не сможет достать лекарства. Только вы бываете везде в городе и можете найти нужное...

– Так... Значит - переговоры... И если не договоримся?

– Тогда я ничего не скажу. И вы не найдете свою бомбу, - информатор гордо выпрямился. Но как только Фермер начал говорить, тыкая его жестким пальцем в грудь, снова ссутулился, испуганно хлопая глазами. Казалось, что он съеживается и уменьшается в размерах при каждом новом слове.

– Слушай меня, глиста-переросток. Чтобы торговаться, надо иметь за спиной что-нибудь побольше, чем жену и детей. Надо иметь клыки, надо уметь пускать их в ход. Надо иметь силу за спиной, если сам слабак. А у тебя?.. Ты что, думаешь, под пытками будешь молчать, как партизан? Думаешь, ты ничего не скажешь?.. Ебанный идиот... Ну полный долбоеб... Я тебя даже колоть не стану, морду твою покажу местной братве, они на вашу еврейскую кодлу выйдут за пять минут. А там начнут детей на кишках по ближайшим столбам вешать, и твои же родственнички сдадут японца в момент... Ты понимаешь, что полез не в те игры, не на ту кочку взобрался? Тебя раскатают в лепешку быстрее, чем пернуть 'мама!' успеешь... Бля, как вы только тут еще в живых остались... Нельзя быть такими придурками, слышишь меня? Можно быть профессором, можно быть полным уродом, оторванным от жизни. Но подставлять своих близких - это полная херня. А из-за твоих условий их жизни не стоят уже ничего. Ни-че-го...

Сложив руки на груди, мужчина постоял, качаясь с пятки на носок и обратно, потом посмотрел на мрачного Змея, застывшего бугристой грудой рядом, и подвел итог:

– Но ты умный, сука. Умный, Моисеевич. Ты пришел не к Стилету, ни к кому-то еще. Ты пришел ко мне. Потому что у меня есть имя. И я действительно не разбрасываюсь им... Если твой яппа даст нам точный адрес, и ребята Чохи до рассвета добудут товар, я с тобой расплачусь по-честному. Потому как твой студент сэкономит мне кучу времени и сил... У меня в машине есть вторая аптечка. Там ампиокс, еще что-то. Отдашь доктору лекарства. И пять банок тушняка еще от себя выделю... Если утром моя бомба будет здесь... Заодно лапы садовническим укоротим, чтобы не думали район взорвать к ебеням. Мне похер на местных удодов, не способных язык за зубами держать у себя дома. Но свою теплицу жалко. После такого хуй у меня там что вырастет...
– Проверив, насколько удобно можно достать обрез из-за пояса, Фермер легонько хлопнул еврея по плечу, сдвинув того в сторону черноты подворотни: - Веди, Сусанин. И молись, чтобы твой Тамагочи узкоглазый не спиздел. Потому как второй раз я прощать не буду...

* * *

– Исаак... Ты сказал, что приведешь серьезного человека, который поможет Сарочке. А я вижу перед собой оборванца с Привоза. Или того хуже... Ты что, решил пошутить? Можно сказать, нашел время для шуток. Мо...

– Обожаю еврейских мам!
– жизнерадостно вмешался в монолог почтенной матроны Фермер. Он нахально протиснулся сквозь завешанную драными куртками прихожую и с интересом разглядывал высыпавших в коридор обитателей: помятых жизнью мужчин, женщин и детей.
– Слышишь, Змей, какой голос, какой апломб? Учись... Хотя, тебя сколько не учи, так зеленой нехристью и загнешься... Все страхи мира в этом голосе, вся мудрость и вера в собственный миропорядок. Правда, это наебнется, когда любимый сынок сдохнет на работе, но такова селяви.

– Молодой человек! Я бы попросила в моем доме придержать язык, у нас дети, как вы можете видеть!

– Милая дама! К сожалению, не имею чести быть представленным, но все равно хочу вас поправить: это не ваш дом. Это даже не ваш город, судя по акценту. До любимой Одессы вам пыхтеть сто верст раком, а здесь и сейчас зоной правят другие люди. Которые срать хотели на нежные чувства горбоносых детишек. Ясно излагаю?

Чуть смутившись, чопорная леди все же попыталась оставить последнее слово за собой:

– Мой дом там, где моя семья. И в моем доме...

– Слышал, спасибо. Повторять не надо. Предлагаю нам быстро решить мелкую проблему, ради которой мы переступил порог столь уважаемого борделя. И сразу после этого я лишу вас счастья лицезреть мою рожу...

Отодвинув Фермера в сторону, вперед выбрался Исаак, близоруко щурясь на ярко горевшую керосиновую лампу на стене.

– Мама, это серьезный человек. Это человек, о котором я говорил. И он дал слово, что поможет.

– Слову гоя можно верить?
– проворчала женщина, загоняя любопытных детей обратно в комнату.
– Чего стоит его слово в наши дни?

– Фантастика!
– пихнул Роджера в бок торговец.
– Их резали еще тогда, когда твоя родня хвостами бананы на пальмах сшибала, а ведь ничуть не изменились. Та же вера в богоизбранность и готовность умереть на кресте. Или рядом с крестом, подавая губку с водой бедолаге, распятому наверху.

– Что вы знаете о настоящем горе, молодой человек!
– вскинулась, было, мама Исаака, замордованная окружающей действительностью, но Фермеру уже стало скучно спорить, и он жестко оборвал ее: