– Меня тошнит, - сказал Сапожников.

– Начинается, - вздохнул Барбарисов, надевая пиджак.
– Я тебя жду внизу.

И вышел. Васька спросил озабоченно:

– Что с тобой? Ты ведешь себя как укушенный...

– Меня тошнит от погони, - сказал Сапожников.
– Что на нас накатывает? Почему все время даи-дай-дай?.. Уже все есть, что нужно человеку для существования, а все дай-дай-дай...

– А что нужно человеку для существования?

– Человеку нужны штаны, пельмени и чтоб крыша не протекала.

– Ты как Толстой, - сказал Васька.
– Толстой считал, что человеку нужно всего полтора метра земли... Но на это Чехов ответил: полтора метра нужны не человеку, а трупу. Человеку нужен весь мир.

– Толстой не о том говорил. Полтора метра земли в собственность действительно нужны трупу. А человеку земля в собственность вовсе не нужна. Если Чехова тоже понять буквально, как он понял Толстого. Если человеку нужен в собственность весь мир, то где набрать этих миров, чтобы по штуке на рыло? Меня тошнит.

– Хочешь воды?

– Меня сердцем тошнит, - сказал Сапожников.-Тут так. Либо все классики врали, когда писали о России, либо всякий искусственный динамизм - это не Россия.

– Россия тоже уже другая, - сказал Васька.
– Россия - европейское государство.

– Что значит - европейское? Головастики, что ли, главное? В России талант главное. А талант - это дойная корова. Ему нужно, чтобы его доили. Недоеная корова болеет... Я дойная корова! Я болею, когда меня не доят... Корова любит ласку, и музыку, и зеленые поляны. Тогда она перевыполняет план по маслу и простокваше... Корову надо доить, чтоб она не болела... Но ее нельзя заставлять участвовать в скачках!.. Я не хочу быть гоночной коровой!..
– Раздался телефонный звонок.
– Да иду я, иду, - сказал Сапожников.

– Он сейчас идет, - сказал Васька, послушав захлебывающуюся трубку, и обернулся к Сапожникову:

– Твой товарищ шумит... Он сейчас выходит, пиджак надевает.
– И осторожно придавил никелированную пупочку на телефоне.

– Ну, помчались, - сказал Сапожников и вышел.

Он шел по мягкой коридорной дорожке, на него накатывали пылесосные вопли из полуоткрытых номеров, и Сапожников бормотал:

– Я иду по ковру... он идет, пока врет... вы идете, пока врете... Потом он сбежал в вестибюль и распахнул стеклянную дверь на улицу.

– Не надо врать, - сказал Сапожников Барбарисову, который гневно шел по серому тротуару.
– Не надо врать, Барбарисов... Тебе вовсе не хочется, чтобы наш проект сегодня прошел удачно.

Это было странное время, без счастливых событий. Холодно, очень холодно.

Глава 22. ТРЕТЬЯ СИГНАЛЬНАЯ Это было утром в сорок седьмом году, в мае, когда Сапожников с хрустом открыл слежавшуюся обложку и записал в "Каламазоо", что, по его предположению, основная форма движения материи шаровая пульсация. А из этого вида движения вытекают все остальные. Ему тогда было двадцать четыре года.

Сапожников сидел как-то с Дунаевым, который демобилизовался уже давно, в сорок четвертом году, а Сапожников только что, в сорок седьмом, и потому Дунаев уже адаптировался в мирной жизни, а Сапожников еще не адаптировался.
– А это что?
– спросила Нюра.

– Что?
– спросил Сапожников.

– Ну, это, адап... как это?
– сказала Нюра.

– Адаптироваться, - сказал Сапожников.

Нюра помолодела за эти годы - прямо ужас что такое. Сапожников когда маленький еще был в Калязине - Нюра была старая, а теперь с того времени еще двенадцать лет прошло, и Нюра стала молодая, а все постарели. Все думали когда война первый перелом прошла, отступление, эвакуация, а потом стала очень трудной жизнью, голодом стала, тоской от потери близких, иногда грязью стала, потому что не все выдерживали такое, но все же осталась жизнью, тогда думали: уж теперь-то для Нюры все. Не иначе, шлюхой будет. И ошиблись. Сколько жен не выдержало, сколько вернувшихся с войны нашли свой дом разрушенным не снаружи, а изнутри, а Нюра всех обманула.

Вернулся Дунаев, Нюра дверь открыла и улыбнулась медленно.

– Здравствуй, - сказала.
– Соскучился?

Как будто он с рыбалки пришел.

– Ага, - сказал Дунаев.

И сел на вещмешок дух перевести.

Все соседи притихли, и правые и виноватые, и все старались услышать, что у Дунаевых будет, а ничего весь день не услышали. На другое утро мать Сапожникова пришла. Она тогда еще ходила, потому что дожидалась, чтобы Сапожников вернулся и застал ее на ногах. Только потом слегла.

Мама спросила Дунаева:

– Вы про Нюру знаете?

– Знаю, - сказал Дунаев.

– Она вам всю войну была верная.

– Да, знаю, знаю, - сказал Дунаев.

Как же ему было не знать, когда в короткую майскую ночь, еще когда они в постели лежали, Нюра в голос голосила и просила прощения у Дунаева, а он все твердил: "Нюра, дай окно закрою, от людей стыдно". А соседи наутро пришли выпить и помолчать. Потому что все слышали, как Нюра просила у Дунаева прощения не за военные верные годы, а за довоенные беспутные.